его взгляд. Он придвинул стул, сел, продолжая молчать. Я по-прежнему не шевелилась.

– Открывай глаза, – тихо велел он в конце концов, и я с облегчением их распахнула – теряться в догадках уже было выше моих сил. – Не заигралась, нет? – спросил он с улыбкой, но в глазах пряталось нечто большее, что-то сродни затаённой боли и даже обиде.

– Извини, – прошептала я, и замолчала, осознавая что натворила. Он посмотрел серьёзно, встал, прошёлся по палате, не спросив разрешения, закурил.

– Что же ты ему пообещала? – спросил он через некоторое время совсем другим голосом.

– Финский спиннинг, – призналась я и тут же покаялась. – Прости. Я не хотела. Прости. Я должна была убедиться.

– Ну как, убедилась? – Я беззвучно кивнула, а он снова усмехнулся, всё ещё приходя в себя. – Какая же ты своевольная, вредная, ничего не видящая дальше своего носа, эгоистичная маленькая дурочка. И ещё жестокая. Как ребёнок.

– Давно тебя так? – посочувствовала я.

– Давно, – он повернулся и уставился мне в лицо. Взгляд напряжённый, в пальцах тлеет дымящаяся сигарета. – Два года уже. В декабре исполнится. А ты умненькая, малышка, сама всё поняла.

– Не прошло и два года. Не мудрено понять – посмотри на себя.

Он кивнул, чертыхнулся на обжёгший пальцы окурок и, выкинув его в окно, присел рядом со мной на кровать.

– Так вышло, милая, – сказал он негромко, продолжая меня рассматривать. – Так вышло. Я сначала сам себе не поверил. Ну мало ли, думал, бывает, пройдёт само. Но нет, не прошло. Чего я только не пробовал… Стыдно вспомнить – у меня тогда в баре кордебалет работал… Чёрт, почему я всё это говорю? – он вскочил, в волнении прошёлся по комнате, сам на себя злясь, потом повернулся и направился к выходу.

– Ты куда? – возмутилась я. – Ты что, сейчас уйти собираешься?

– Ну да. Уйду, но потом вернусь. Завтра, – уточнил он.

– Вот уж нет! Это моё первое признание в любви, и я не позволю тебе его испортить! Оно и так получилось несколько… скомканным. Не находишь?

– Дитё! – от души расхохотался он. – Какое же ты ещё дитё!

Он вернулся, сел на кровать и продолжил голосом заправского мачо:

– Моя дорогая, сердце это навеки принадлежит вам, – взяв мою руку, он приложил её ладошкой к сердцу, глухо ухавшему у него в груди. – И все сокровища мира – звезду с неба, луну, рассвет, что только не пожелаешь…

– Финский спиннинг, – перебила я, – и желательно подороже. Стасик очень злобствовал.

Он вторично расхохотался и сграбастал вторую мою руку. Первая так и осталась лежать у него на груди. Поняв, что напряжение спало, я проскользила ладонью вверх, к подбородку, дотронулась до колючей от пробившейся щетины щеки – он потёрся о мои ладони, как кот, чуть не замурлыкав, потом, склонив лицо, стал покрывать их короткими, горячими поцелуями, и от этого по телу у меня пробежал ток.

Высвободив одну руку я ласковым, нежным жестом погладила его по голове, растрепав волосы, спустилась пальцами по шее, отчего кожа на ней покрылась мурашками, дотронулась до тугой, напрягшейся мышцы на спине. Он ёжился от моих касаний как от холодной воды и в итоге не выдержал, попросил хрипло:

– Перестань. Не провоцируй меня.

Но мне хотелось его провоцировать! Хотелось этого глухого охрипшего голоса, мурашек на коже, напрягшейся мышцы, наконец! Я подалась к нему навстречу, вся вытянувшись в этом прикосновении и он не смог меня оттолкнуть. Крепко прижав меня к себе и тем самым даже доставляя лёгкую боль – раны на теле всё ещё саднили, он стал покрывать лоб, виски, волосы – всё лицо, голову робкими, осторожными поцелуями; его губы нашли мои и слились с ними и вот поцелуй стал уже не нежным и зовущим, а исступлённым, страстным. Меня обдало жаром, по нервам волнами расходилось обжигающее, как расплавленный металл, возбуждение. И этот поцелуй, с привкусом табака и мяты, и этот мужчина – большой, сильный, но умеющий быть таким трепетным, таким заботливым, и этот обжигающий холодок по венам – всё вместе, словно глоток шампанского – лёгкого, игристого, хмельного – закрутило, ударило в голову, и я прижалась к нему, чувствуя в ответ его отклик, молчаливый призыв, кровь застучала в висках и…

– Ирина Николаевна, – услышала я со стороны двери. В проём сунулась кудрявая голова хорошенькой медсестрички. – Фу! Что вы тут устроили! Надымили, накоптили, да ещё и целуетесь! – Все упрёки девушка произносила с такой прехорошенькой улыбкой на лице, что и упрёками их назвать можно было лишь с большой натяжкой.

Лёнька оторвался от меня, усмехнулся куда-то в пол, посидел так мгновение, приходя в себя, затем поднял голову и спросил медсестру:

– Не могли бы вы удалиться, дорогая?

– Нет, не могла бы, – продолжила улыбаться Леночка, – у меня в коридоре пожарная сигнализация сработала из-за вашего дыма. А главврач у нас…

– С главврачом вашим я уже познакомился. А пожарную сигнализацию можно было и отключить.

– Как? – опешила Леночка.

Лёнька, кряхтя, встал:

– Всё надо делать самому, всё самому, что ж за наказание, – с этими словами он, не торопясь вышел из комнаты.

Леночка вытаращила на меня глаза, но, не снискав сочувствия, побежала его догонять.

Он вернулся быстро, а за ним, пыхтя от натуги, притащилась Леночка – перед собой она толкала заставленную снедью тележку. Тут было всего понемножку: какая-то чуть заветренная мясная нарезка, разломанная на клетки шоколадка и несколько конфет из коробки, увядшая роза в стакане, нарезанное дольками яблоко, початая бутылка странноватого цвета пойла, именуемого гордо «Бренди», и скромненько, в уголке – больничная мензурка с прозрачной жидкостью.

– Что это? – рассмеялась я.

– Спирт, – просветила Леночка, маясь с тележкой, никак не желавшей перекатываться через крутой порожек, – Леонид Александрович, ну помогите же! – И снова обращаясь ко мне, – вы не подумайте ничего плохого, спирт чистый, медицинский, все врачи его пьют. Я подумала, вдруг «Бренди» не хватит.

– Спасибо, Леночка, чувствуется, постарались, – развеселился Лёнька.

– Чем богаты, – развела она руками.

– Вы, главное, не забудьте: больной необходим полный покой, – с умным видом проинструктировал Лёнька, провожая медсестру.

– Покой будешь ты обеспечивать?

– А как же? Разве тебе со мной не спокойно?

Спокойствием рядом с ним и не пахло, то есть в его защите я была уверена абсолютно, но вот за свои эмоции ручаться не могла. О себе говорить не хотелось, гораздо больше меня интересовал Чернов, поэтому я поспешила перевести тему:

– Вся эта сказочка с якобы задолжавшим тебе человеком, поиск общих врагов – всё это ложь от начала и до конца, правда?

– Конечно. Нет у нас с тобой никаких общих