спокойным и добрым. Я чувствую, что победа нужна более всего, чтобы мы имели возможность успокоиться и стать добрее».

Роберт Грейвс не праздновал окончание войны. Он чувствовал лишь отчаяние и боль. Когда во Фландрии замолчали пушки, он вышел на улицу и в ту ночь «шел в одиночестве вдоль дамбы, проклиная войну, рыдая и думая о погибших».

* * *

С окончанием войны сразу возникла необходимость демобилизовать 6 миллионов человек и как-то их трудоустроить, притом что в экономике, поставленной на военные рельсы, две трети промышленных мощностей и рабочей силы были заняты производством оружия.

На бумаге победа была полной. Британия стала еще сильнее, ее города и пашни остались невредимыми, флот – непобедимым, армия – сильной, а враги были побеждены. На самом же деле война разделила нацию, духовно истощила ее и разорила финансово. Золотые запасы оказались исчерпаны, а государственный долг превысил валовой национальный продукт. Инфляция и безработица достигли невиданного уровня за последние 100 лет. Одни только налоги, в том числе пошлины на наследство, стали причиной настоящей экономической агонии – с 1918 по 1921 год четверть всех английских земель сменили владельца, переход богатств и собственности произошел в таких масштабах, каких не наблюдалось со времен Нормандского завоевания.

Старый друг Мэллори Джон Мейнард Кейнс констатировал: «Осенью 1919 года, когда я пишу эти строки, мы находимся в полнейшем застое. Усталость от напряжения, страхов и страданий последних пяти лет достигла апогея. Наша способность чувствовать, заботиться, выходящая за рамки вопросов личного материального благополучия, временно отключилась. Величайшие события и самые страшные предзнаменования не сдвинут нас с места… Мы совершенно выбились из сил и хотим отдыха. Никогда еще в наше время огонь в душе человека не горел так тускло». К 1922 году 2 миллиона безработных и полмиллиона ветеранов жили на улицах и побирались, выпрашивая одежду и еду.

Долгий кошмар войны вызвал всеобщее оцепенение и меланхолию, чувство изоляции, потерю жизненных ориентиров, желание к постоянной перемене мест – все это писатель Кристофер Ишервуд назвал «огромным музеем уродств нашего поколения». У некоторых, как, например, у Роберта Грейвса, война наложила колоссальный отпечаток на всю взрослую жизнь, каждый момент которой, как он вспоминал позже, вызывал внутренний крик и желание бежать без оглядки.

«Мы вышли из войны, – писал Герберт Рид, – точно такими же, какими попали в нее: ошеломленными, равнодушными, неспособными создавать и творить. У всех появилось лишь одна новая черта: истощение и изнеможение». Любая деятельность после войны, писала Вера Бриттен, была «не чем иным, как страстным жестом отрицания – отрицания всего того, чему нас научила бесконечность боли». Она потеряла жениха, брата и двух лучших друзей-мужчин, и ей более «не с кем было танцевать». «Война закончилась, началась новая эра, но мертвые не оживут», – констатировала Бриттен.

Официальные переговоры в Париже затянулись до 1919 года, и британское правительство создало Комитет мира, чтобы решить, как отметить победу. На первом заседании под председательством министра иностранных дел Керзона предлагалось провести четырехдневное празднование в августе 1919 года. Под давлением ветеранов и миллиона с лишним солдат, все еще ожидавших демобилизации, которые посчитали это пустой тратой денег, мероприятие сократили до одного лишь парада, назначенного на 19 июля. Толпы людей съехались в Лондон, чтобы посмотреть, как 15 тысяч военнослужащих пройдут маршем мимо временного памятника из дерева и гипса в Уайтхолле – кенотафа «Павшим героям». Если бы все погибшие смогли пройти по улице Уайтхолл в один ряд, парад продлился бы четыре дня. Если бы каждому погибшему отвели всего одну страницу, на которой он написал о своей жизни, то получилась бы библиотека из примерно 26 тысяч томов с объемом каждой книги в 600 страниц.

Педагогов, в том числе школьных, демобилизовали одними из первых, и к концу января 1919 года Мэллори вернулся в Чартерхаус. К тому моменту он вспомнил не одну причину, почему начал презирать директора школы (хотя Фрэнк Флетчер наверняка спас Мэллори жизнь, просто уберегая его от конфликта в первые два года войны). Он попал в стены, где витал дух убитых подростков, которых он учил. Бесконечные и заумные ритуалы и правила школы не давали Мэллори покоя, теперь он находил их еще более невыносимыми.

Мэллори попытался переосмыслить себя как учителя. Он написал письма своим старым друзьям Дэвиду Паю и Джеффри Янгу и предложил видение нового типа школы, которая не будет забирать мальчика из семьи, а наоборот, объединит ребенка с родителями. Написал о педагогике, которая будет поощрять воображение и вознаграждать эксперименты, чтобы содействовать личностному росту учеников. Мэллори также описывал школу, в которой спорт будет лишь одной из дисциплин, а не мерилом, определяющим человека.

Это была неосуществимая мечта. Понимая, что в Чартерхаусе нет будущего, Мэллори в поисках работы написал в Лигу Наций. 25 августа 1920 года у него с Рут родился третий ребенок – «здоровяк с кулачками и ножками, большим подбородком и очень толстыми щеками». Осенью Лига наняла его для подготовки репортажа о беспорядках в Ирландии. Со времен Пасхального восстания 1916 года остров был охвачен насилием[69]. Подавляющее большинство населения поддерживало «Шинн Фейн», что в переводе с ирландского означает «Мы сами», – политическую партию независимости. В ответ британцы направили 40 тысяч солдат, объявили вне закона ирландский парламент, запретили местные газеты и начали репрессии. Мэллори, симпатизировавший ирландцам, оказался в нужное время в нужном месте. Он дружил с Конором О’Брайеном, альпинистом с перевала Пен-и-Пасс, который снабжал ирландцев оружием. Мэллори написал О’Брайену и был допущен во внутреннюю структуру протестного движения. Он узнал о зловещих покоях Дублинского замка[70], стал свидетелем рейдов печально известных английских карательных отрядов, наблюдал, как Королевская ирландская полиция устраивает поголовные обыски. Однажды в Дублине его самого ночью разбудил неизвестный с пистолетом и потребовал сообщить, является ли он протестантом. «Обе стороны совершили ошибки, – писал Мэллори, – но национальные устремления и страстный идеализм наблюдается только у одной стороны. Именно к этому апеллируют ирландцы, когда восклицают: “Если бы только народ Англии знал! Если бы только они приехали и увидели!”»

Вернувшись в Лондон в первые дни нового, 1921 года, Мэллори находился в растерянности. Он хотел уйти из Чартерхауса, понимая в полной мере, что свои литературные замыслы, какими бы они ни были, невозможно реализовать, работая школьным учителем. Оставшиеся друзья – те, кто пережил войну, – по-прежнему были рядом, но жизнь у всех изменилась. Дункан Грант, так и не попавший на фронт, после войны жил вместе с Дэвидом Гарнеттом и Ванессой Белл, которая все еще была замужем за Клайвом. В 1917 году Джеффри Кейнс женился на Маргарет Элизабет Дарвин, внучке великого натуралиста. Весной 1918 года Джеффри Янг отправился к алтарю с молодой альпинисткой и актрисой Лен Слингсби, Мэллори был шафером у него на свадьбе. В том же году, вопреки всем