продолжал смотреть на меня непроницаемым, немигающим взглядом. И вдруг медленно, едва заметно кивнул. Это был микроскопический, но настоящий акт неповиновения! Ведь воля Хозяина заключалась в том, чтобы кабрас не разговаривал, а мы только что нарушили это! Вместе! Вышли за пределы предписанных нам функций!

– Ого! – Мне и впрямь стало легче. – Спасибо! Со мной почти никто тут не разговаривает. Я один. И ты один. Только что он убил многих близких мне людей, и от этого очень тяжело. Но ты потерял не просто многих – ты потерял всех. Тебе намного тяжелее. И ты гораздо дольше здесь. Я вижу, как он издевается надо мною, пытается подчинить. И я проигрываю раз за разом. Ты прошел этот путь намного раньше меня. Ты потерял все, и боюсь, скоро я тоже потеряю все. Сколько бы я ни думал, я не могу найти выход. Ты наверняка тоже пытался найти…

Император кабрасов опять кивнул.

– И не смог. Хотел бы я узнать, каким был твой народ. Я ученый, ксеноархеолог, это моя работа – изучать умершие цивилизации. Но Элпидофторос лишил тебя речи, так что ты даже не можешь рассказать о них… Хотел бы я знать, как ты выносишь все это, что дает тебе силы жить…

Я говорил это как риторический вопрос, но он вдруг ответил, пожав плечами: «Не знаю».

– Не знаешь! Удалось ли тебе сохранить надежду? Хотя бы маленькую, хотя бы на что-то хорошее в будущем?

Он покачал головой: «Нет».

– Понимаю. Он называет себя Убийцей Надежды. Мою надежду он пока не убил. Хотел бы я поделиться ею с тобой, но…

Император кабрасов вдруг резко развернулся и пошел в сторону телепортационной камеры.

– Прости! – крикнул я. – Пожалуйста, еще чуть-чуть! Всего один вопрос.

Он остановился и снова посмотрел на меня.

– Хочешь, я еще дам тебе сушеных фруктов с моей прародины?

Кабрас покачал головой: «Нет».

– Не понравились они тебе?

Он кивнул: «Да».

– Спасибо за честность. – Я слабо улыбнулся. – Позволь тогда обнять тебя. Так у нас принято. Делиться хотя бы теплом своего тела, раз уж не получается помочь чем-либо еще…

Он не шелохнулся. И я, поколебавшись секунду, подошел и обнял его. Он не ответил, но и не отстранился. Просто ждал. Разомкнув объятия, я сказал:

– Спасибо, что выслушал меня.

Он в последний раз кивнул и зашаркал прочь. Я смотрел ему вслед, пока кабрас не скрылся за углом. А затем я пошел в свою каюту, где, обессилев, рухнул на ложе из ковриков. Вот и наступил тот момент, который я так оттягивал. Я остался наедине со своим горем. Беда подошла вплотную и уставилась на меня пустыми глазницами, и не осталось больше никого и ничего, на что я мог бы отвлечься.

Ванда… Дядя Филипп… Тетя Берта получит сразу две похоронки. К ней придут офицер и капеллан объявить о том, что муж и дочь погибли как герои, и ее мир рухнет. Ей будет намного больнее, чем мне, когда я узнал о смерти отца… Тысячи, десятки тысяч похоронок разлетятся по всей Федерации, как стая черных птиц, разнося горе и боль, умножая и распространяя ее…

Смерть.

Со страданием я еще мог смириться. Оно может быть и скальпелем в руке хирурга, и болью мышц от тренировок спортсмена, и направляющим шлепком материнской руки. Страдание способно очищать. Делать лучше. Мудрее. Отрывать от всего ложного и помогать увидеть себя таким, каков ты есть на самом деле.

Но смерть… Это не лекарство, не очищение, а уничтожение. Она ужасна, непоправима и безобразно несправедлива. Финальная точка, за которой лишь молчание. Ванда была такая молодая, такая живая… И дядя Филипп… Благородный, добрый… И все те люди, что еще недавно гордо маршировали на параде, а теперь превратились в безмолвный хоровод тел, застывших в своем последнем, вечном танце в свете равнодушных звезд.

Помню, отец Варух говорил на проповеди, что нам тяжело смириться со смертью, потому что мы смотрим на нее глазами творения, а не глазами Творца. Для нас, глядящих из времени, это трагедия. Мы как зрители в середине пьесы и не видим ни начала, ни конца, тогда как автор видит ее всю, от поднятия занавеса до финальных поклонов. Бог, пребывающий вне времени и одновременно с тем в каждый момент времени, уже видит, как все умершие воскресли и смерть побеждена и преодолена в самом абсолютном смысле.

Для нас смерть необратима, а для Него она уже обращена вспять, отменена, нивелирована во всем дурном, что принесла. И в этой перспективе смерть – не конец, а момент высшей правды, срывающий с человека все суетное и открывающий то предельное, что единственно имеет значение. Кем ты стал перед Богом? Какой выбор сделал? Каким смыслом наполнил отмеренное время жизни?

Что ж, действительно, если стул сломан, но ты знаешь, что его можно починить, трагедии нет. Особенно когда он уже отремонтирован и стоит как новенький… Но Ванда не стул. Это уникальная, единственная в своем роде вселенная, жестоко прерванная на полуслове.

Даже Христос плакал у гроба Лазаря, хотя знал, что через несколько минут воскресит его. «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих», – сказано в Библии. Чему тут радоваться, если это уродливое прерывание Его же дара жизни, насилие над замыслом Божьим, вторжение дьявольского хаоса в стройный лад творения? Вот почему насильственное прекращение жизни даже одного разумного существа оставляет на душе тяжелый отпечаток. Незаживающую рану.

А когда насильственно погибших так много и произошло все так быстро, душа не может не быть подавленной, раздавленной. Горе наваливается тяжелым, тупым прессом, всей горечью и безысходностью, и даже поговорить не с кем, выговориться… Только я и ужас. От которого не уйти, не отгородиться, не стереть из памяти…

И вдруг, словно отзвук из прошлых времен с поучениями Гемелла, мне в голову пришла мысль: «Ты говоришь, тебе не с кем общаться. Почему бы не общаться с Богом?»

Я не слышал его голоса у себя в голове. Эта мысль пришла как идея о том, что сказал бы сейчас Гемелл, будь он жив.

И я задумался.

Я могу и дальше лежать здесь, жалеть себя и сокрушаться о том, чего нельзя изменить, все больше чувствуя тяжесть произошедшей катастрофы и утопая в горе.

А могу встать и излить все это Богу. Отправить Ему всю свою боль и скорбь. Пусть Он не ответит, но по крайней мере выслушает.

Поднявшись, я уставился на вырезанный мною крест. Хотелось молиться, но слова не шли. Вспомнились советы Гемелла читать