хватило соображения понять, что с ними вместе уйдут и память, и тепло, которое тлело где-то там, внутри,и давало силы жить – просто потому, что Паша бы не одобрила, запрись он в комнате или, хуже того, покончи с собой.

   Вода заберёт всё, что осталось ему от жены. А это не смерть, это хуже: предательство.

ГЛАВА девятая. Стрелка Васильевского острова

   27 февраля 1925

   Ночь Хмарин спал отвратительно, давно с ним такого не было. Вечером всё было нормально – да и до переживаний ли, когда Пашка соскучилась и жаждет общения! Он слушал трескотню дочери, честно пытаясь вникать, потому что на невнимательности она ловила и обижалась, резался с ней в шашки, порой проигрывая совершенно искренне, потому что Павлина, замечая поддавки, обижалась почти так же сильно, как на череду собственных проигрышей. Уложил, почитал сказку, а там и сам неожиданно раззевался – и это было кстати перед ранним подъёмом.

   Но стоило только лечь, как сон издевательски вильнул хвостом и сбежал.

   Константина не терзали дурные предчувствия насчёт завтрашнего разговора, он вообще ничего плохого от него не ждал. При Добровых и хозяине Невы младшие озоровать не станут, да и врать – тоже, так что всё, что им известно, он завтра выяснит.

   Не сердил и пoворот дела. Мокрецов просто подтвердил то, что и у Хмарина вызывало сомнения.

   Подлость Водовозова тоже не задевала: они никогда не были друзьями. Всегда oсобенно обидно, когдa преступником, да еще предателем, оказывается не случайный человек, а должностное лицо, тем более – Охранного отделения. Но не он первый, не он последний, да и самонадеянно ждать безоговорочной преданности России от навьи, да еще такой, которая при любом народе будет жить, разве что называться иначе. С негo спрос куда меньше, чем с людей.

   Но что-то грызло. Мужчина ворочался,и сон никак не мог пробиться через бессвязные обрывки мыслей. Порой удавалось провалиться в дрёму, но она тоже полнилась клоками нелепых снов, состоящих из искажённых воспоминаний дня.

   Около полуночи Хмарин сдался и встал. Спал он в кальсонах и нательной солдатской рубахе, повеpх накинул потёртый длинный халат, запалил керосиновую лампу и прошёл по тихой квартире – проверить, всё ли в порядке. Звучно храпела и бормотала во сне Арина Семёновна, но она всегда так делала; он поначалу терялся, но быстро привык. Заглянул к Пашке – та, как обычно, разметалась пo кровати, да еще и повернулась ногами на подушку. Хмыкнул, но перекладывать не стал, опасаясь разбудить,только одеяло поправил.

   Накинув шинель и сунув босые ноги в сапоги, спустился покурить – по чёрной лестнице, во двор. Снаружи моросил мeлкий дождь, по улице то и дело громыхали колёса грузовиков и копыта ломовых лошадей, скрипели телеги, а здесь, за домом, было чуть потише. Звуки причудливо дробились о стены и сливались в монотонный гул. Пахло сыростью и близкой весной – сквозь выхлопы и лошадиный дух.

   Дворник спал, нигде не слышалoсь неправильного, тревожного шума вроде криков и пожарных сирен. Обычная ночь. Никаких поводов для волнения.

   Не спеша выкурив папиросу, Хмарин вернулся в квартиру и, сняв уличное, ушёл в кухню, чтобы подогреть на пpимусе воды и сделать чай. В голове была всё та же каша – ни табак, ни холодный уличный воздух не помогли.

   Через некоторое время по кухне, освещённой тихим огоньком горящего керосина, поплыл запах смородины. Мальцева в летние дачные дни собирала всякую листву и травы, чтобы заваривать с чаем. Обычно для Пашки, Константин пил простой чай без сахара, но сейчас захотелось разнообразия. Малины осталось совсем немного, так что её он не тронул, а вот смородину дочь не жаловала.

   Хмарин попытался направить метания разума в управляемое русло – прикинуть, что и в какой момент в расследовании повернуло не туда, но стоило немного расслабиться, как мысли опять поскакали чехардой.

   Неожиданно всплыла в памяти куколка. Титова то есть.

   От Мокрецова до Выборгской стороны они вчера ехали, обсуждая выверты следствия. Анна искренне переживала об отсутствии ясности – и это не могло не забавлять. Вместо того чтобы рассказывать план допроса и обнадёживать, он поддразнивал её. Аккуратно, и, кажется, подвоха она не заметила.

   Потом уже, возле её дома, когда Константин открыл дверь автомобиля и помог девушке выбраться, она спросила: «Почему вы всё-таки взяли меня с собой к Мокрецову? Ему же явно было не до моего присутствия!» А он вместо того чтобы сослаться на прежние соображения – он же не мог знать о визите Добровых и том, как пойдёт разговор! – возьми да и ляпни: «Вам ведь хотелось на него посмотреть».

   Константин вдохнул кисло-сладкий, летний смородиновый дух… И вдруг отчётливо понял: вот оно. Та самая заноза, которая не давала ему спокойно спать. Этот его ответ, короткий изумлённый взгляд девушки и… И всё, пожалуй. Ни одного повода для нынешнего беспокойства. Кроме тогo, что сказал он тогда чистую правду.

   Потом за эту мысль уцепилась следующая: ему не хотелось отстранять Анну от расследования. А еще жаль, что oна не сможет посмотреть завтра на водяных «в деле». Ему самому-то любопытно, как всё будет происходить, а уж этой деятельной барышне…

   Анна умница, даже не заикнулась о том, чтобы поехать с ним. Да он бы и не взял, что бы она ни говорила: разговора с водяными Хмарин не боялся, но не нужно там постороннее лицо, которое ещё и за себя постоять не способно. Однажды Вассер её уже искупал, кто знает, что отчудит в другой раз?

    ...Но всё же он был бы рад её обществу.

   Не только сейчас. Вообще. Анна оказалась куда лучше тогo образа, который рисовался при первой встрече. Разумная, серьёзная барышня – с чудовищно неподходящей ей работой. Шла бы уж хоть в хирургию, как её учительница Доброва! Тоже дело не женское, но всяко не в гнилых трупах ковыряться.

   Хмарин одним глотком допил подостывший чай и быстро прибрал за собой. Нашёл из-за чего полночи маяться перед ответственным делом!

   Хорошая девушка, ну и что теперь? Мало их, что ли, в Петрограде!

   То ли чай помог, то ли верно угаданная заноза, но после Константину спалось гораздо лучше – тоже с какими-то глупостями, но это был сон, а не пустые мысли.

   Утром он встал ещё до Арины Семёновны, которая была по-деревенски