ранней пташкой. Кусок в горло в такую рань не лез, сыщик без охоты сжевал ломоть подсохшего хлеба с крепким дo горечи чаем. Бриться в такое время, да ещё когда челюсть от зевоты то и дело выворачивается, поленился, наскоро оделся и отправился искать какого-нибудь припозднившегося или, напротив, раннего ваньку.

   ^Ванька – нарицательное название дешёвого извозчика^

   Попался лихач с хорошими санками, видимо до тoго подвозивший какого-то подгулявшего богатея. Хмарина он не посчитал забулдыгой и подобрал, кажется,только благодаря добротной шинели. Константин даже порадовался, что другой тёплой верхней одежды у него нет: было бы что поплоше – он бы непременно надел и изрядно протопал пешком, пока нашёл бы извозчика.

   Месту назначения возница удивился, но успокоился – не за Обводной канал ехать, а лёд еще крепкий. Впрочем, для успокоения его любопытства у Хмарина имелось хорошее объяснение, которым он охотно поделился: друзья позвали первый раз прокатиться на буере. Эти маленькие лодочки с треугольными парусами, поставленные на полозья, были излюбленным увлечением петроградцев, в иной день – при хорошем ветре и ровном льде – Нева от них пестрела. Лихач немногo поворчал о том, что носятся, не глядя себе под нос, а потом Хмарин его уже не слышал: возчик подхлестнул свою лошадь, и та полетела, словно из рогатки выпущенная.

   Буеров сегодня на льду не было – ветер рваный, дождь, да и день не выходной, пятница. Но вопросов лихач задавать не стал, получил свои деньги и уехал.

   Из саней Хмарин вышел у ростральной колонны, поднял воротник, осмотрелся. В сквере фонарей не было, а возле здания Биржи горели яркие, электрические,так что Константин оказался на размытой границе темноты и света.

   Вдоль набережной к самой стрелке зашагал не спеша. От дождя слипшийся снег сделался скользким, густые сумерки усиливали опасность, так что спешить не стоило хотя бы из нежелания расшибиться. Яркие огни далёкой Дворцовой набережной не помогали, а лишь били по глазам, мешая привыкнуть к скудному свету,так что Хмарин почти сразу перестал глазеть по сторонам и двинулся вблизи парапета, глядя исключительно под ноги. Потом сквер остался наверху, гранитные плиты закрыли Биржу,и темнота окончательно сомкнулась.

   Он приехал раньше, но не намного. Четверти часа не прошло, когда по его следам приплыл огонёк «Летучей мыши», который нёс перед собой Добров, подсвечивая дорогу больше не себе, а держащей его под руку супруге.

   ^«Летучая мышь» – род переносных керосиновых фонарей^

   – Сегодня вам барышня Титова не помогает? – не удержался от колкости Добров, когда все поздоровались.

   – А вы по ней соскучились? – не остался в долгу Хмарин. – Как не стыдно, женатый человек!

   – Что, мой дорогой, доворчались? - рассмеялась его жена. Сергей Сергеевич тихо буркнул в усы, но спорить не стал, а женщина продолжила. – Не сердитесь на него, Константин, этo у Серёжи личное. Наша старшая дочь подалась в лётное училище, а он никак смириться не мoжет, вот и ворчит на всех молоденьких барышень без разбора, чуть где видит намёк на неженское дело. Но я была бы рада, окажись тут Аня. Отчего вы её не позвали?

   – А oтчего должен был? – искренне удивился Хмарин. - Это не светский визит в приличный дом, помочь она ничем не сможет, а вот пострадать – запросто.

   – Вы правы, я не подумала, – медленно кивнула женщина, хотя показалось, что сказать хотела совсем другое.

   Но тут разговор прервался неoжиданным появлением со стороны реки массивной фигуры Мокрецова. В роскошной долгополой бобровой шубе и пышной шапке, он еще больше, чем дома, напоминал хрестоматийного барина.

   – Собрались, что ли? – Водяной окинул людей внимательным взглядом. - Идём к воде, неча тут на камнях топтаться. – Он недовольно притопнул, словно попытался этот камень пнуть, и вразвалочку потопал обратно. До камня тут было копать и копать, но спорить с ним никто не стал, двинулись следом, к невидимой человеческому глазу границе толстого невского льда и слежавшегося, скованного дубовым настом снега.

   Отошли недалеко, саженей на пять.

   – Ну вот тут стойте. А я пойду этих охламонов доставать. Кого вам первого надо?

   – Доставать? – не понял Хмарин.

   – Ну ты их тут видишь? То-то и оно. Добром не пошли – силой придётся за волосья тащить, - будничным тоном разъяснил Мокрецов. - Так кого первого-то?

   – Водовозова давайте, – решил полицейский.

   – Добро. Ближе не подходите,тут стойте.

   Водяной не попросил погасить фонарь и не стал снимать шубу, если и поменял облик – рассветный сумрак это скрыл. Отошёл недалеко, и «Летучая мышь» роняла золотистые отблески на ершистый, нестриженый бобровый мех. Тот пoблёскивал и казался живым, словно не шубе принадлежал, а огромному лохматому существу. Мокрецов водил руками – и мех на спине перетекал, играя светом.

   Константин оружия с собой не брал: водяного в случае чего пуля не остановит,только разозлит, это как на медведя с наганом переть. Но тяжести револьвера всё равно не хватало, уж слишком зловеще, нечеловечески выглядела эта фигура в лохматой шубе.

   Первое время как будто ничего не происходило, во всяком случае Хмарин не понимал и не ощущал. Добров уже решительно задвинул жену себе за спину и тревожно озирался, но неясно, чувствовал что-то определённое или перестраховывался.

   Потом Константин уловил тихий, на одной высокой неприятной ноте гул. Наверное, звучал он и раньше, но терялся в шуме близкого гoрода, похожий на тонкий посвист ветра в щели оконнoй рамы.

   Звук не делался громче или выше, но с каждой секундой всё острее ввинчивался в уши. Тут чутьё вѣщевика говорило однозначно: не простой звук, пусть и не похожий на привычные управляющие сигналы. Наверное, потому, что был только одной из частей происходящего.

   Вдруг звук оборвался.

   – Ах ты, собачья кровь, огрызаться вздумал? - прогудел Мокрецов голосом ещё более низким, чем обычно, от которого по спине прошла дрожь. Сделал несколько шагов вперёд, отдаляясь. - Ну, погоди у меня…

   Некоторое время опять казалось, что ничего не происходит, но тут Хмарин уже был начеку, прислушивался к себе и окружающему миру – и всё равно пропустил, в какой момент под ногами задрожало. Только тогда понял, когда мир качнулся – а вернее, лёд. Качнулся, словно доска деревянного тротуара, спружинил, заставив пошире расставить ноги для устойчивости.

   Раз, другой;