– Давайте, – согласился я, думая, что мне и самому пригодится. – Может, и меня глянете, обер-лейтенант? Рану на спине дергает. Я сегодня еще и по голове получил. Сотрясения вроде нет, но шишка огромная и болит, сволочь. Фрайфрау, вы не против, если я немного нас задержу?

– Задерживайте, Рихтер, – разрешила фон Латгард, – вы нам нужны здоровым.

Артизар, сообразив, что в ближайшие несколько минут мы из лазарета не уйдем, осторожно присел на край кушетки, и я тут же, как ценность, вручил ему пальто, а сам прошел за ширму.

Сотрясение действительно не подтвердилось, череп у меня крепкий. Так что мне дали приложить к затылку пакет со льдом, и я, попеременно морщась то от боли, то от холода, предоставил сестре милосердия доступ к спине.

– Нагноение, – сообщила она приятным грудным голосом, проведя быстрый осмотр. – Герр Ленз, посмотрите.

– Конечно, сестра Джатта. – Ленз прошел к нам за ширму и протер руки спиртовым раствором. Осмотрев спину и ощупав края пореза, он уточнил: – Какие симптомы, герр Рихтер: слабость, озноб, тошнота, давящая или распирающая боль? Все и сразу? Случай интересный: нагноение, определенно, серьезное, но вокруг очага нет ни сопутствующего воспаления, ни отека, ни некроза тканей, нет даже местного повышения температуры.

– Никаких симптомов из перечисленных, – признался я, – только дергает и мешается. Отсутствие этого, как там… некроза может быть из-за моего дара воскресать?

– Ну-у, герр судья, – с явным сожалением одернул меня Ленз, – не ждите чудес и понимания вашей уникальной физиологии от простого гарнизонного врача. Но не переживайте: то, что нет воспаления и некроза, нам только на руку. Сейчас вскроем нарыв, уберем гнойный экссудат, все почистим, перебинтуем. Рыцарь-командор и герр Хайт даже заскучать не успеют! Пару раз заглянете на перевязку и забудете об этом недоразумении. У меня осталась пара амулетов с заклинанием анестезии…

Сестра Джатта подкатила к врачу столик с уже разложенными на нем приборами весьма устрашающего вида.

– Режьте так, – решил я.

До кабинета, расположенного на верхнем этаже офицерского общежития, мы добирались, как три инвалида: перебинтованные, измученные, едва переставляющие ноги. От анестезии я отказался. Глупо тратить время и ждать, пока она подействует, ради какого-то паршивого нарыва. Что я, не потерплю?

Потерпел.

От громких и нецензурных воплей меня удержало только присутствие фон Латгард и Артизара. Перед ними терять облик грозного судьи не хотелось. Так что я до крови прикусил губы и, кажется, чуть стер зубы. Нарыв оказался таким болезненным из-за того, что я не целиком выдернул длинный осколок и кончик остался внутри. Пусть в гарнизоне и царил порядок, до стерильной чистоты было далеко. Тем более в общих душевых. Так что гной из-за попавшей в рану грязи неведомым образом успел накопиться едва ли не по всей длине прокола – чистить пришлось много и долго.

Спину дергало с утроенной силой, спать пару дней мне предстояло на животе, не забывая про регулярные перевязки. Вечерний душ вызывал внутреннюю дрожь, стоило только представить, как придется встать с расковырянной раной под струи воды. Можно, конечно, пренебречь гигиеной или наскоро обтереться влажным полотенцем.

Гарнизонный кабинет фон Латгард мало чем отличался от того, что мы видели в магистрате. Рабочий стол у круглого окна, два гостевых стула перед ним, стеллажи с книгами, почти полностью скрывшие стены, обитые темной тканью с вышитым серебристым узором. Дальнюю стену занимал камин. Рядом находились глубокое кресло с наброшенным на спинку и подлокотники пледом и низкая тумба, на которую можно было положить разве что книгу и, например, поставить бокал. Под потолком, растопырив в стороны витые перекладины, висела неуместная старинная люстра, украшенная крупными кристаллами хрусталя.

Порядок, что ожидаемо, был идеальный. Только листы на краю стола сложили друг на друга кое-как, и они торчали в разные стороны примятыми углами, а некоторые и вовсе едва не сваливались на пол. Бросив взгляд на проставленную на каждом листе дату, везде вчерашнюю, я понял, что принесли очередные отчеты.

Мы оставили верхнюю одежду на вешалке у входа и распределились по кабинету. Фон Латгард заняла место за рабочим столом. Она отклонилась на спинку стула, следя за моими действиями из-под полуприкрытых век, и свесила руку – видимо, бинт сдавливал плечо, и из-за снизившегося кровотока ее мучило онемение. Я же, перед тем как устроиться самому, передвинул кресло от камина и кивнул на него мальчишке. Он, быстро разувшись, принял уже привычную позу – прижал колени к груди и замер.

– Голодны? Могу приказать, чтобы принесли… – Фон Латгард перевела взгляд на каминную полку и сверилась с массивными часами. – Уже, наверное, ужин. Время позднее.

Мне для удобства хватило стула: я сел лицом к высокой спинке, обхватил ее руками и устроил на ней подбородок.

– Лично меня от боли тошнит, – признался я с неохотой.

Я неплохо перекусил оладьями, можно спокойно дожить до утра и не убегать в город без завтрака. К нему-то уже точно дурнота пройдет.

– Аналогично, – вздохнула фон Латгард.

Артизар промолчал. Я, помня о его сложных взаимоотношениях с едой, все-таки уточнил:

– Тебя тоже тошнит?

Он неопределенно повел плечами.

– Пусть принесут бульон и пару кусков хлеба. Если можешь есть – никаких голодовок, – наказал я.

Фон Латгард воспользовалась колокольчиком с ужасно мерзким и пронзительным звоном и, дождавшись, когда в кабинет постучится дежурный, отдала приказ.

– Где вы успели повредить голову, Рихтер? – спросила она, заметив, как я, кривясь, ощупываю затылок.

– Получал ту самую информацию, которую собираюсь рассказать. Или сначала вы, фрайфрау, зачитаете для его высочества лекцию о недопустимости драк?

– Давайте уже, Рихтер, говорите.

Много времени рассказ не занял. Артизар, лениво работая ложкой, съел лишь половину порции. Зато фон Латгард успела и подымить, и сложить бумаги аккуратной стопкой, после чего переменила позу: оперлась острым подбородком на кулак и устало ссутулилась.

– Ничего не понимаю, – призналась она и прикрыла глаза.

Своей слабости рыцарь-командор не стеснялась. То ли поскольку все-таки была женщиной и воспитывалась иначе, то ли ее упрямый и твердый характер допускал моменты, когда ситуация могла выйти из-под контроля.

Я же обычно, пока вокруг не начинает рушиться мир, делаю вид, что все идет по плану.

– Можно сказать? – Артизар, до того вяло жующий мякиш, проглотил хлеб и встрепенулся.

Мы с фон Латгард с любопытством повернулись к нему.

– Со слов герра Горста выходит, что основная цель Марии-Терезы и Лукаса Феррера – Лазарь. Не я. – Артизар нахмурился, потер разбитый нос и добавил: – Не то чтобы я считаю себя важной персоной, но это странно. Зачем придумывать такую многоходовку и заманивать Лазаря в западню черт знает где, когда они могли поймать его прямо в столице… А если бы мы отбились от бесов? А если бы