секунд до меня дошло, что я лежу не на мягком матрасе в роскошной гостинице, а на жестких досках, а мой великолепно обставленный номер превратился в тюремную камеру с голыми стенами из полимербетона и капающей с потолка водой. Здесь воняло мокрой псиной и сортиром.

– (Хорошо поспал?)

Я резко уселся на деревянных нарах. Когда комната прекратила вращаться, мне удалось сосредоточить взгляд на человеке, сидящем на вторых нарах у противоположной стены, меньше чем в двух метрах от меня. Это был тощий вьетнамец, одна нога на нарах, спиной к стене, рука лежит на колене. Молодой, с осунувшимся лицом, в грязной зеленой рубашке, умный взгляд под необычайно густыми бровями.

Справа от меня были прутья решетки, слева стена без окон с ржавым железным нужником.

– Курить есть? – прохрипел я.

Вьетнамец улыбнулся одним уголком рта.

– (Я как раз собирался спросить у тебя то же самое), – ответил он по-вьетнамски.

Откинувшись к спине, я поморщился от боли. В моих руках и ногах не осталось никаких ощущений, кроме отдаленного покалывания в самых окончаниях. Те мышцы, которые я чувствовал, ныли просто зверски.

– Где я нахожусь?

– (Даю тебе одну попытку). – Когда вьетнамец говорил, его рука, та, что лежала на колене, слегка двигалась. Словно он дирижировал своими репликами.

Я снова поморщился, попытавшись устроиться поудобнее.

– Это не похоже на похмелье.

Вьетнамец снова улыбнулся одним уголком рта.

– (Ты не напивался, друг мой. Выбитый Зуб Кой выстрелила в тебя нервной сиреной, после того как ты расправился с полудюжиной ее людей. Об этом говорит весь барак. Все ребята с радостью пожали бы тебе руку, если бы могли).

Это объяснило боль. Нервные сирены – статические защитные системы, обыкновенно висящие на стене. Оружие это, дорогое и относительно редкое, воздействует на большую площадь и не отличается особой точностью. Вернулись воспоминания о военных полицейских вокруг меня, кричащих, с хлещущей из носов кровью. Выбитый Зуб нажала на спусковой крючок, полицейские повалились на землю, а я закричал, все нервные окончания в огне, взор затуманился от слез. Упав на колено, я попытался вытащить пистолет из кобуры. Пальцы стиснул спазм, и я выронил пистолет. После чего меня вырвало.

Последним, что я запомнил, было то, как я поднимаю взгляд и вижу зубы Кой, сверкающие на солнце.

– Как же здесь воняет, – заметил я.

– (Ты обмочился. – Вьетнамец пожал плечами. – Но ты не волнуйся. В этой камере с людьми происходили вещи и похуже).

Откинувшись назад, я шмыгнул носом. Я потихоньку начинал приходить в себя.

– Долбаные нервные сирены! – Я сжал и разжал кулаки, стараясь восстановить кровообращение. – Как тебя зовут?

– (Кьен. Твое имя я знаю).

– Вот как?

– (Да).

– Ну а ты, Кьен, за что сидишь здесь?

– (За то, что я вьетнамец во время войны).

– Серьезное обвинение.

– (Да. Очень серьезное).

– И много вас таких здесь?

– (Да. Нас схватили вчера вечером, во время облавы после теракта).

В переднем мозге всплыло воспоминание о горящих машинах.

– Я его видел, – кивнул я. – Ваши люди попали точно в цель: по меньшей мере две машины, человек восемь из военной полиции.

Если мои слова и произвели на Кьена какое-то впечатление, он никак это не показал. Он просто махнул рукой и спросил:

– (Кто говорит, что это были мои люди?)

Ничего не сказав, я продолжил сжимать и разжимать кулаки.

– (Почему ты пришел на помощь?) – через какое-то время спросил Кьен.

Я оторвал взгляд от своих рук.

– На помощь кому?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– (Троим вьетнамцам, которых задержали).

Я помолчал, чувствуя, как просачиваются подробности случившегося.

– В этом виновата моя жена.

– (Что?) – прищурился Кьен.

– Ничего, – ответил я. – Не знаю. Мне нет никакого дела до вашей войны.

На это Кьен также никак не отреагировал. В тюрьме было тихо – и холодно. Я предположил, что мы находимся в подземелье. Время от времени из коридора доносился стон, но в остальном царила полная тишина, нарушаемая лишь капаньем воды на полимербетон.

– (Ты хочешь послушать одну историю?) – через несколько минут спросил Кьен.

– Не хочу.

– (Не хочешь?)

– Я хочу откинуться на эту стену и ни о чем не думать, и ждать, когда у меня вернется чувствительность в пальцы на ногах.

– (Эта история покажется тебе интересной).

– С чего ты так решил?

– (Интуиция).

Я пробормотал что-то невнятное. Что-то вроде «мне все равно» и «заткнись», изящно, в одном-единственном раздраженном звуке.

– (С этим городом что-то не так, правильно?)

Встрепенувшись, я пристально посмотрел на Кьена.

– (Ты тоже это чувствуешь, не так ли?)

Я поколебался.

– Опять же, почему ты так думаешь?

– (Потому что это чувствуют все. Одни об этом думают, другие стараются все отрицать. Те оккупанты, которых ты отправил в госпиталь? Они будут отрицать случившееся. Наемники вроде тебя – тоже, как правило. Но обыкновенно наемники сюда не попадают). – Дирижирующая рука обвела камеру – вуаля!

Я собрался было заявить, что я никакой не наемник, твою мать. Но затем я задумался и решил, что, пожалуй, Кьен прав. Вздохнув, я махнул рукой, предлагая ему продолжать.

Кьен продолжал.

– (Я из этого города. Я здесь родился, прожил здесь всю свою жизнь. Но странное дело – я не могу вспомнить почти ничего из своего детства).

Я откинулся спиной на стену.

– (Однако один случай я помню отчетливо. Я помню, как ночью охотился на лягушек в рисовых полях вместе со своим дядей. Помню, что он был настоящий великан – борода такая густая, что ей завидовали все мужчины в деревне. Дядя приносил мешок с пойманными лягушками моей матери раз в неделю. Он шел впереди с фонариком на батарейках, я следовал за ним по пятам, завороженный лучом света, скачущим взад и вперед, взад и вперед по кустикам риса и по воде, мне было всего семь лет.

Поля располагались террасами на склонах холмов. Вверх и вниз по непрерывной гряде, которая заканчивалась сплошной стеной джунглей. Во время одного из таких походов, при полной луне, я увидел, как большая лягушка выпрыгнула из воды на грунтовую насыпь, проходящую между полями. На лбу у нее сверкал желтый бриллиант. Клянусь, это был бриллиант. Я погнался за лягушкой, через насыпь, по затопленному полю, она все время была вроде бы совсем близко, но я никак не мог ее схватить, словно она стремилась куда-то меня завести. Не знаю, как долго я преследовал эту лягушку. Но когда луна скрылась за тучами, лягушка исчезла в воде. Я огляделся по сторонам и понял, что заблудился. Дяди нигде не было видно, как и моего дома и каких-либо знакомых ориентиров.