Поэтому я сидел у стойки, доедая фо-бо, когда прогремел взрыв: яркая вспышка, ударная волна, после чего полный мрак.

Когда я очнулся, на сетчатке мигало сообщение от медицинской системы:

«Легкая контузия.

Порезы на правом плече и спине.

Осколок чуть выше правого бедра.

Применены обезболивающие, действие коагулоцитов остановило кровотечение».

Я находился за барной стойкой. То ли вследствие взрыва, то ли благодаря быстроте реакции – сказать точно я не мог. Рядом со мной лежала официантка, половина лица в крови. Она дышала. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что я не слышу ничего кроме настойчивого звона в ушах.

Я прикоснулся пальцем к импланту.

– Я ничего не слышу.

– Я не могу обнаружить никаких проблем с вашими барабанными перепонками, мистер Пирс.

Я вытер с лица пыль. Боевая программа не была идеальной, и все же если она не смогла обнаружить никаких проблем, значит, ничего серьезного не произошло. Достав пистолет, я осторожно выглянул из-за стойки. Передняя сторона бара была проломлена, от большого окна ничего не осталось, если не считать пары осколков, упорно держащихся в погнутой раме. Столики вдоль витрины были разбиты в щепки, а от скандинавки, сидевшей у окна, остался лишь красный подтек на полу, заканчивающийся бесформенной кучкой мяса у стойки. Ее гибкий экран валялся в нескольких шагах, по-прежнему работающий. Скандинавка просматривала на нем свой канал в «Эго».

Моим глазам потребовалось какое-то время, чтобы заглянуть сквозь яркое белое сияние солнца на улицу. В мостовой зияла воронка метра три в поперечнике, а разбросанные вокруг обломки позволяли предположить, что рванула начиненная взрывчаткой машина. От двух других машин поблизости остались пылающие остовы. Я не увидел ни одного человека – только обугленные кузова.

Я выбрался из-за стойки, пистолет крепко зажат в руке, в ушах непрерывный звон. Проскользнув за груду кирпича на том месте, где должна была быть стена фасада, я окинул взглядом улицу. Машин на ней было мало, и те немногие, что были, остановились. В тридцати метрах от кафе какая-то женщина разглядывала свою окровавленную руку, разинув рот от изумления, от ее платья остались рваные лоскуты. Если она и кричала, я этого не слышал.

Я не увидел никакого смысла в том, чтобы выходить на улицу.

Вместо этого я устроился поудобнее среди битого кирпича, осколков стекла и искореженной стали и зажег сигарету. Звон у меня в ушах несколько утих. Дым и знойное марево проникали в выбитое окно. По моей щеке стекла струйка пота. Отправив сигарету в рот, я проверил магазин пистолета. Здесь, среди обломков, было тихо и спокойно. Ни шума машин, ни голосов. Ничего кроме воя сирен вдалеке и треска пламени ближе. Опустив пистолет, я ощупал поясницу в поисках осколка. Кряхтя от боли, я вытащил трехдюймовый кусок металла. На сетчатке появилось сообщение о том, что рана не очень опасная, но – эй, нужно лечь и воздержаться от поднятия тяжестей. Отшвырнув осколок, я докурил сигарету.

Вскоре послышались сирены, затем сердитые крики. Выбравшись из-за груды обломков, я направился на шум. Мимо почерневшей воронки и сгоревших машин, мимо разбитых фасадов кафе и баров, мимо изуродованного трупа на тротуаре.

В воздухе пахло дымом и, что странно, миндалем.

В пятидесяти метрах дальше по улице выстроились военные джипы и бронетранспортеры; с противоположной стороны подъезжали другие, чтобы перекрыть место происшествия. Два десятка китайских солдат из военной полиции в белых касках суетились вокруг машин, крича и размахивая автоматами. Военная техника, зеленая с белой полосой, показалась мне знакомой; я отвернулся к воронке. Обе обгоревших машины рядом с эпицентром взрыва были одной модели.

Я впервые видел военных полицейских возбужденными и суетящимися. Обыкновенно их было четверо, они спокойно сидели, расстегнув две верхних пуговицы мундиров и положив рядом каски. Глядя на улицу со стаканом в руке или наблюдая за рулеткой в казино. Чжуинь как-то сказал, что для дежурства в Сыаньтанге была специально сформирована отдельная рота, больше ничего не добавив.

Местная вьетнамская полиция также прибыла на место. Гораздо более малочисленная, мундиры мятые, шесть или семь человек собрались под тенью навеса перед магазином напротив, исподлобья наблюдая за происходящим. Они были в зеленых фуражках с красным околышем, имели при себе незаряженные револьверы и белые дубинки, бесконечно дымили дешевыми сигаретами и ни во что не вмешивались. Вьетнамцы чем-то напоминали меня: они присутствовали здесь в качестве любопытных зевак.

Приблизившись к китайским военным полицейским, я понял, почему они кричат. Они обступили со всех сторон трех вьетнамцев, двух мужчин и одну женщину, судя по одежде, работников одного из кафе поблизости. Китайцы кричали на них: «Кто это сделал?», «Это ваших рук дело!» и «Долбаные вьетнамские собаки!» Троица вьетнамцев была полностью поглощена тем, чтобы принимать на себя удары тяжелых армейских ботинок, и не имела возможности отвечать на обвинения.

Подкатил черный лимузин с трепещущими флажками на передних крыльях, и крики прекратились. Это была машина начальника военной полиции, немногословной женщины, которую все звали Выбитый Зуб Кой. У Кой была гладкая кожа и маленькие округлые бедра, и она всегда носила белые перчатки. Она была молодая и красивая, однако те, кто ее знал, никогда бы не подумали о ней как о «молодой и красивой».

Изящно выйдя из задней двери лимузина, Кой подошла к толпе, взгляд плоский и гладкий, словно лед на катке, и выстрелила одному из задержанных вьетнамцев в голову. Потрясенный, я остановился в десяти метрах от нее. Даже военным полицейским удалось изобразить легкое удивление, особенно тем двоим, мундиры которых оказались забрызганы кровью и мозговым веществом.

Выбитый Зуб Кой навела пистолет на следующего задержанного, на женщину. Отпустив вьетнамку, полицейские попятились прочь от нее.

– (Говори, кто это сделал! Даю тебе пять секунд), – сказала Кой, спокойно, бесстрастно.

Я ей поверил.

– (Пять).

Сглотнув комок отвращения, я поспешил пройти мимо, к казино «Золотой дракон», расположенному на вершине холма. Найти зал с кондиционером, который не изрешетят осколки.

– (Четыре).

Худая вьетнамка смотрела на дуло направленного на нее пистолета, сохраняя внешнее спокойствие. Казалось, она не думала о том, что от нее требовали; она просто ждала. Я сделал еще шаг, и что-то ткнуло меня из отдаленного уголка сознания.

– (Три).

Я сделал еще один шаг, и весь мир умолк в ожидании нажатия на спусковой крючок. Призрак у меня в подсознании рос, увеличивался…

– (Два).

…как и боль. Муки совести, чужой.

– Стойте!

Я стоял на тротуаре меньше чем в двух метрах от Кой и вьетнамки. Пистолет задрожал у Кой в руке; она обернулась ко мне.