империи в 1917–1921 годах. Но это исключение, здесь все дело – именно в иных формах, которые и слово «восстановление»-то строгого исследователя заставят взять в кавычки. СССР возник в результате братоубийственной Гражданской войны, невиданного в истории террора и гибели миллионов людей.

Реставрация империй нереализуема в силу обстоятельств, обусловленных долгосрочными тенденциями социально-экономического развития. Но политики довольно долго думают (и поступают) иначе. В этом – причина нереалистичных, ошибочных действий бывших метрополий по отношению к прежде подконтрольным странам.

Неожиданность, с которой рушатся, казалось бы, непоколебимые империи, порождает ощущение нереальности происходящего704. А ирреальность сродни иррациональности, в рамках которой возможно любое чудо. Общество нетрудно убедить (оно страстно стремится верить) в том, что государство, которое по непонятным причинам испустило дух, может столь же непостижимо воскреснуть. Это иллюзия, причем опасная. Платой за нее стали реки крови, пролитые в ходе Второй мировой войны.

***

Советский Союз был, в сущности, территориально интегрированной империей, одной из мировых сверхдержав. За несколько лет до его распада в возможность того, что произойдет в 1988–1991 годах, почти никто не мог поверить. После краха СССР за границами России осталось более 20 миллионов русских. Элиты большинства новых стран, жителями которых они оказались, не были достаточно деликатными и разумными, чтобы адекватно решать проблемы людей, неожиданно для себя оказавшихся национальным меньшинством в стране, которую раньше считали своей. Это тоже усиливает постимперский синдром, одну из тяжелых проблем современной России705. Это очень опасная болезнь. Россия проходит через ее кризисную стадию. Хирурги знают: человек, у которого ампутировали ногу, долго живет с ощущением того, что она, несуществующая, болит. То же относится к постимперскому сознанию.

Утрата СССР – реальность. Реальность и социальная боль, порожденная проблемами разделенных семей, мытарствами соотечественников за рубежом, ностальгическими воспоминаниями о былом величии, о привычной географии родной страны, резко уменьшившейся, потерявшей привычные очертания. Эксплуатировать эту боль в политике нетрудно.

Это сильное, но слишком опасное политическое оружие. Его редко применяют, потому что всем известен конец тех, кто его использует. Такие лидеры приводят свои страны к катастрофе. К сожалению, в России в последние годы ящик Пандоры оказался открытым. Обращения к постимперской ностальгии, национализму, ксенофобии, привычному антиамериканизму и даже не вполне привычному антиевропеизму вошли в моду, а там, глядишь, войдут и в норму.

И все же я не взялся бы писать ту работу, если бы не видел, насколько политически опасна эксплуатация постимперского синдрома в российской политике, не знал об очевидных, бросающихся в глаза аналогиях между риторикой, использующей постимперскую ностальгию в нашей стране, и стандартами пропаганды национал-социалистов поздневеймарской Германии.

Параллели между Россией и Веймарской республикой проводят часто. Но не все понимают, насколько они значимы. Мало кто, например, помнит, что имперская государственная символика была восстановлена в Германии через восемь лет после краха империи, в 1926 году706, в России через девять лет – в 2000 году; кто знает, что важнейшим экономическим лозунгом нацистов было обещание восстановить вклады, утраченные немецким средним классом во время гиперинфляции 1922–1923 годов707.

Роль экономической демагогии нацистов в их приходе к власти в 1933 году нельзя недооценивать. Антисемитизм, радикальный национализм, ксенофобия были естественными элементами мышления лидеров Национал-социалистической партии Германии. Но до 1937 года к использованию этих инструментов они подходили осторожно708. Апелляция к чувствам собственников, потерявших сбережения в ходе гиперинфляции 1923 года, была более эффективным политическим оружием.

Слова тех, кто сегодня обещает восстановить вклады, обесценившиеся во время финансовой катастрофы Советского Союза, дословно повторяют геббельсовскую риторику начала 1930‑х.

В российских условиях время расцвета постимперского синдрома и замешенного на нем радикального национализма, вопреки ожиданиям автора этих строк, пришлось не на период, непосредственно последовавший за крушением СССР, а на более позднее время. Я и мои коллеги, начинавшие реформы в России, понимали, что переход к рынку, адаптация России к новому положению в мире, существованию новых независимых государств будет проходить непросто. Но мы полагали, что преодоление трансформационной рецессии, начало экономического роста, повышение реальных доходов населения позволят заместить несбыточные мечты о восстановлении империи прозаичными заботами о собственном благосостоянии. Здесь мы ошибались.

Как показал опыт, во время глубокого экономического кризиса, когда неясно, хватит ли денег, чтобы прокормить семью до зарплаты, выплатят ли ее вообще, не окажешься ли завтра без работы, большинству людей было не до имперского величия. А вот когда благосостояние начинает расти, когда угроза безработицы отодвинулась (если не живешь в депрессивном регионе), когда стало ясно, что жизнь изменилась, но вновь обрела черты стабильности, стало чего-то привычного не хватать.

Обращение к символам и знакам былого величия – сильный инструмент управления политическим процессом. Но пытаться вновь сделать Россию империей – значит поставить под вопрос ее существование. И все-таки определенные политические силы стремятся двинуть страну в этом направлении. Легенда о процветающей, могучей державе, планомерно погубленной врагами, – не милая романтическая сказка, а лживый политический миф, опасный для будущего нашей страны. Демонстрация того, насколько миф этот далек от действительности, и есть цель данной работы.

«Нефтяное проклятие»

В 1985–1986 годах мировые цены на нефть упали в несколько раз. И все-таки СССР рухнул не из‑за игры на понижение на нефтяном рынке.

Хорошо сказал об этом Булат Окуджава на своем последнем концерте в Париже 23 июня 1995 года. Он прочел тогда это коротенькое стихотворение:

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства…

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

Однако кризис советской экономики, приведший к распаду СССР, то, когда и в каких формах он разворачивался, был тесно сопряжен с развитием событий на нефтяном рынке. Итак – почему случилось так, как случилось?

Урок конспирологии

Разумеется, первым делом появились конспирологические объяснения произошедшего. Однако я своими глазами видел, каким невероятным «сюрпризом» для американских властей было крушение Советского Союза, каким было их потрясение, поэтому и не верю в достоверность подобных конструкций.

Но если предположить, что версия «об умысле» верна, то получается еще хуже. Тогда придется говорить о низком интеллектуальном уровне, безответственности и предательстве национальных интересов со стороны нескольких поколений советских властей, поставивших экономику и судьбу страны в полную зависимость от решений, принятых США – государством, которое воспринималось как главный потенциальный враг.

СССР был не первой и не единственной богатой ресурсами страной, которая столкнулась с тяжелым кризисом, связанным с труднопрогнозируемыми изменениями цен на предлагаемые ими важнейшие сырьевые товары.

Чтобы понять произошедшее в Советском Союзе в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов, важно проанализировать суть проблем, связанных с колебаниями сырьевых цен, то, как они влияют на экономику стран-экспортеров. А это довольно долгая история…

Урок Испании

Первый хорошо изученный пример воздействия крупного потока доходов, связанных с добычей сырьевых ресурсов, на национальную экономику – развитие событий в Испании XVI–XVII веков. Открытие Америки, освоение месторождений золота и серебра, введение технологий, позволяющих их эффективно, по стандартам времени, разрабатывать, открывает дорогу беспрецедентному в истории увеличению поступления золота и серебра в Европу.

Рост предложения золота и серебра в условиях еще медленно растущей европейской экономики приводит к резкому повышению цен709. В Испании, куда в первую очередь поступают драгоценные металлы, цены растут быстрее, чем в остальных европейских странах710. Повышение цен по сравнению с европейскими делает испанское сельское хозяйство неконкурентоспособным711. Кастилия на многие десятилетия становится крупным импортером продовольствия. Кризис испанской текстильной промышленности также результат аномально высокого уровня цен в Испании, связанного с притоком