своем месте за многие века. Ученые ослы, наделенные степенями и наградами, без устали ставили палки мне в колеса. Замшелые ретрограды, они впадали в панику при одной только мысли о том, что мое открытие способно разрушить многие раз и навсегда укоренившиеся доктрины, за которые они держались своими немощными старческими ручонками! О, я уже предвкушал триумф, джентльмены! Мои лучи обещали быть сверхвыдающимися во всех смыслах. В отличие от лучей этого олуха Ринтхена, они были способны пронизывать насквозь любую материю, даже камень и свинец! Только подумайте! Только представьте! Благодаря этим лучам мы могли бы распахнуть перед собой карту звездного неба, в таких мельчайших деталях, о которых остается только мечтать нашим астрономам, вооруженным примитивными оптическими приборами! Могли бы заглянуть в земную твердь на целые мили, обнажив залежи сокрытых внутри полезных ископаемых, вплоть до руин Вавилона и Трои! Кроме того, – Блондло смущенно усмехнулся, – не стану скрывать: подумывал я про их использование и в качестве оружия. Вспомните про солнечные лучи, которыми Архимед некогда сжег римский флот! Я был уверен, что мои N-лучи, если поставить их на службу в качестве оружия, будут несоизмеримо более смертоносными. Такими, что, может быть, человечество вовсе утратит вкус к войнам на ближайшие пятьсот лет, только представив, с какими разрушительными последствиями вынуждено будет столкнуться!

– Блестящая перспектива, – согласился Лэйд, но без особенного воодушевления. – Однако я слышал, что мадам Фортуна отвратила от вас свое лицо: работы не были завершены в срок.

Блондло вскинул голову. Так резко, что едва не сломал себе шейные позвонки собственным изобретением.

– Я был на пороге открытия! На пороге, слышите меня!.. Спустя два года после начала исследований я создал специальный спектроскоп. Несовершенный, простой, примитивно устроенный, но вполне пригодный для того, чтобы поймать и продемонстрировать мои замечательные N-лучи. И уже эта малая победа была триумфом! Не стану лгать, в ту пору на мою персону обрушилось немало внимания, льстящего моему самолюбию. На меня годами смотрели как на чудака, прозябающего в лаборатории и третирующего ассистентов в погоне за миражом, за несбыточной материей, как на тех безумцев, что пытались поймать сачком для бабочек каплю мифического теплорода или небесного эфира. Но после этого… Французская академия наук, едва только ознакомившись с результатами моих изысканий, наградила меня премией Леконта. Сам Анри Мари Булей, ее президент, борясь с головокружением от волнения, жал мне руку. Он уже подготовил докладную записку для министерства, в которой описал мои лучи как «вдохновляющие» и даже попытался высчитать, какую пользу они принесут Республике во всех сферах, – с таким оглушительным результатом, что бедолага стал немного заикаться. Некоторые высокие лица, имена которых я не стану называть, уже намекнули мне, что, если мое изобретение хотя бы вполовину так хорошо, как выглядит, я получу золотые горы, которые мне и не снились. Лучшие лаборатории Франции, любые титулы и ученые степени по своему усмотрению, право находиться в пантеоне бессмертных творцов наравне с Лапласом, Пастером, Лагранжем и Паскалем… Оставалось малое – демонстрация. Мне предстояло доказать, что мои N-лучи – это не плод разума, существующий в виде формул на бумаге, а нечто, что способно шагнуть в мир, и прямо сейчас. Но тут, словно дьявол из табакерки, появился он. Этот злосчастный кретин, этот тупица, этот никчемный баран, этот интриган, этот косноязычий недоумок Роберт Вуд!..

Блондло внезапно стиснул кулаки. Маленькие, сухие, острые, они были не больше сосновых шишек и не выглядели сильными, но сейчас, кажется, могли бы раздавить даже гранитные камни.

– Кажется, успех вам не сопутствовал? – осторожно уточнил Лэйд. – Демонстрация не задалась?

Блондло зло дернул головой.

– Из-за него! Из-за этого выродка Роберта Вуда! Никчемный бездарь и пасквилянт из Нового Света, он не был способен изобрести даже ночного горшка, но находил удовольствие в том, чтобы чинить каверзы настоящим ученым, насмехаясь над ними и унижая своими беспочвенными подозрениями. Я слышал, что он проявил интерес к моим N-лучам, но не думал, что он опустится до такого… такого… скотства! За несколько минут до начала демонстрации он попросил у меня разрешения осмотреть демонстрационный спектроскоп. Аппарат был несовершенным, простым, но он позволял убедиться в существовании лучей. Не подозревая ничего дурного, я согласился. Он покрутил его в руках и вернул, как будто невредимым, но… Едва только демонстрация началась, я с ужасом понял, что все идет не по плану. Сбывался самый страшный мой кошмар, сбывался наяву. – Блондло обессиленно уронил руки на колени, обтянутые шелковым халатом. – Сколько бы я ни фокусировал линзы, N-лучи не просвечивали заготовленные образцы. Что там сталь и свинец – они с трудом пробивались сквозь бумажный лист! Кисейный платок стал для них непреодолимой преградой! Я судорожно пытался настроить фокусировку, но тщетно. В зале начали недоуменно шушукаться. Господин Анри Мари Булей, мой поручитель и патрон, сидел в своей ложе красный как рак. Мне и самому сделалось не по себе. Покрывшись ледяным потом, я предложил перейти к демонстрации с живыми объектами, уверенный, что смогу взять реванш. Увы мне! Лучи, способные умертвить одним импульсом даже африканского слона, оказались неспособны справиться с обычной лабораторной лягушкой. Несчастная гадина лишь недоуменно квакала всякий раз, когда я к ней подступался, вызывая в зале отчетливый смех. И громче всех смеялся мой мучитель, Роберт Вуд. Тогда я еще не знал, что это он услужил мне. Незаметно он изъял из спектрографа одну из важнейших его деталей – алюминиевую призму особой формы. Без нее мои N-лучи обладали не большей силой, чем те, которые мальчишка, забавляясь, пускает зеркальцем. Я был раздавлен, я был совершенно уничтожен, а Роберт Вуд хохотал, не скрываясь. О, попался бы он мне сейчас!..

Блондло задрожал от ярости.

– Сперва я хотел спалить его дотла, высушив внутренности, превратив кости в пыль, в золу, в тлен… Потом я думал выкачать из него весь воздух или заставить клетки его тела мучительно погибать. Но нет, все это будет слишком легко. Я сделаю иначе. Направленным излучением я создам полдюжины агрессивных сарком в его потрохах, злых, как гиены, и необычайно быстро прогрессирующих. Он издохнет у меня на глазах, захлебываясь кровью, в конвульсиях, когда они примутся терзать его изнутри, разрывая на части!

– Значит, вам так и не удалось пожать причитающиеся лавры? – осведомился Ледбитер, пряча в бороде усмешку.

Блондло зло дернул подбородком.

– Лавры? Тот страшный день стал днем моего позора. Воистину, черные дни потянулись вслед за ним. Вчерашние коллеги, еще недавно гордые возможностью пожать мне руку, теперь зубоскалили за спиной, величая не иначе, как профессором N-ullite[110] и доктором N-ougat[111]. Научные журналы, заготовившие передовицы для моего триумфа, теперь, не скрываясь, именовали