договориться в конторе местного торга, что нас завтра ранним утром возьмет с собою порожняя машина, направляемая в Кудымкар за товаром.

На беду, шофер нам попался молоденький и, видимо, избалованный. К тому же он, шофер, вообразил, видимо, что не получит с нас денег, поскольку не по дороге нас подхватил в свою кабину, а усадил по приказанию начальства своего.

И вот началась эта завершающая наша поездка. Выехали мы затемно. На улице стоял морозный туман, «бимороз» — «огонь-мороз». Голоса звучали приглушенно, моторы автомашин пофыркивали и постукивали тоже глухо. Мы пристроились в конце колонны из десятка грузовиков. Впереди осторожно шел самый мощный из них. То и дело колонна останавливалась, там, впереди, шли в ход лопаты, разлетался по сторонам сухой снег, потом мы медленно трогались дальше. Раза два или три подруливали всей колонной к придорожной столовой, наскоро грелись огненными щами и чаем — и дальше, дальше, все эти двести километров. Так добрались до Белоево. На землю уже опустился глухой и темный вечер. Стало еще морозней. Снег под ногами не хрустел, а визжал. Но в столовке было тепло, парно и даже уютно. Мы со Степаном Ивановичем, покряхтывая, пили чай, а шофер наш в сторонке любезничал с раздатчицей.

Покручивая в руке ключик зажигания на блестящей цепочке, шофер подошел к нашему столику. Будто между прочим и словно нас это совершенно не касается, он сообщил:

— Заночую я здесь…

Растерянные, мы отставили свои стаканы.

— Как так! А мы?

— Что ж, — он пожал плечами. — Да на любой попутной. Здесь часто ходят… Двадцать-то километров!..

Как будто в такую пору и в такую погоду не все равно где остаться на полпути — за двадцать километров или за сто двадцать?

— Нет, вы это всерьез?

Он усмехнулся — сытый, бодрый, с перспективой:

— Какие же тут шутки? Устал. Отдохнуть надо.

Степан Иванович медленно поднялся. Некоторое время, показавшееся мне вечностью, он смотрел не мигая в глаза шофера. Прямо в лицо его выдохнул:

— Порсь!

Мне почудилось, что шофер даже покачнулся. Это было страшнейшее слово! «Свинья, поросенок» — вот что оно обозначает.

Дальнейший разговор шел на коми языке. Степан Иванович говорил сдержанно, но гневно. С каждым его словом шоферу делалось все хуже. Плечи его опускались. Он что-то бормотал, оправдываясь и объясняя, я понимал только изредка: «Дядя Каравай… дядя Каравай…» Виновато повернулся и, больше не взглянув на раздаточную, медленно пошел к дверям. Не отпуская его от себя, мы двинулись следом.

Всю остальную дорогу он молчал. Молчали и мы. На окраине Кудымкара он остановил машину: «Дальше мне нельзя. — И добавил просительно: — Дядя Каравай, забудем об этом?» Мы вышли и хлопнули дверцей. Он развернул машину и затарахтел обратно, скрылся в снежной пыли и ночном сумраке.

— Негодник, — сухо сказал Степан Иванович.

Больше мы к этому эпизоду не возвращались.

А я только теперь, быть может, ясно представил себе весь ужас моего положения, окажись я в Белоево один, без Степана Ивановича, — в ночном поселке, где ни единого знакомого, ни гостиницы, ничего…

Есть люди, вспоминать о которых легко и радостно.

Он вспоминается мне сейчас в театральной ложе, в кругу друзей — подтянутый, серьезный, собранный. Это было во время смотра литературы и искусства. Коми-Пермяцкого национального округа в июне 1959 года. Сейчас впервые будет исполнена сюита композитора Александра Клещина на его, Караваева, стихи, переведенные В. Радкевичем, — «Лес зеленый».

Глубокий зал Пермского оперного медленно и мягко погружается в темноту. Гаснут, меркнут люстры, тускнеет обивка на креслах, утрачивают свой блеск и только матово отсвечивают бронза и позолота.

От ожидания, от близости начала становится трепетно и тревожно.

Все взоры, все глаза одинаково, с притаившимся напряженным вниманием устремлены туда, на тяжелый бархатный занавес. Все больше сгущается полумрак. В оркестровом проеме смолкли последние звуки и шорохи. Тишина. Дрогнув, медленно и плавно раздвигаются волнистые половины занавеса.

И вот — залитый ярким светом софитов и прожекторов, предстает недвижимый и безмолвный хор — красочный, пестрый, праздничный… Он словно застыл. Цветастой подковкой он заполнил всю сцену. Глазам становится весело. До чего же красивы и нарядны национальные коми-пермяцкие одежды!..

И зал не выдерживает, зал словно вспыхивает, зал взрывается шквалом рукоплесканий.

Взрывается, медленно гаснет, вновь постепенно наполняется тишиной.

Одно-единственное движение. Даже, пожалуй, не движение. Хор только чуть колыхнулся и приуклонился. И снова замер. И снова всплеск аплодисментов. Тишина.

Раздается сухое постукивание дирижерской палочки.

Музыка входит незаметно, исподволь, издалека.

Как рассказать словами о музыке? Это невозможно. Музыка приходит к тебе не сразу, а словно бы невзначай, незаметно, ненавязчиво. Не знаешь как, не замечаешь как, исчезают все эти ярусы, балконы, переходы, бархат и позолота — все исчезает, остается только музыка и это цветное полукружье.

И как-то незаметно они сливаются воедино — и мелодия, и красочный полукруг, и то, что нарисовано там, позади него на холсте, — и становится все это взаправдашним. Будто надвинулся со всех сторон старый пермяцкий лес, дремучий, кондовый. От него так и веет стариной, первозданностью, суровостью. Это парма. Тишина в лесу, и эта тишина звучит. Видится, мраком окутаны обомшелые лесины, лишь по верху проблескивает небо. Тишина в лесу, но эта тишина нарастает и ширится. Прибывает в ней свету, она становится громче — это вливается, вплетается в оркестровое звучание хор:

Лес зеленый — золото лесное,

Стройных сосен звонкие стволы,

Воздух пармы, пахнущий настоем

Летних ягод, хвои и смолы…

Я начинаю узнавать ее, эту мелодию. Не ее ли впервые слушал я тогда, в светлой зимней комнатке композитора? Неужели это она и есть? Та самая сюита о лесе? Она похожа — и как же она непохожа! Тогда это была только простенькая мелодия, только словно бы торопливый карандашный набросок. А теперь, вот сейчас, пиршество красок и оттенков, словно на холсте живописца, широкие мазки, раздольный перецвет… Когда это было? И как это было?..

Мрачнеет музыка. Давнее, далекое прошлое. По косогорам разбежались и застыли покосившиеся темные домишки. Косые прясла из старых жердин. Петляет по косогору среди пожухлой травы глинистая тропинка, но куда ведет она, куда она привести может? Кругом, куда ни глянь, суровой стеною тайга, холмистая парма без конца и без края. Только слышно, как в дальней дали тоскует одинокая бездомная кукушка, — вот, слышно, пробивается ее вещий голос.

Лес зеленый! Мало, о как мало! —

Знал ты песен радостных тогда,

Лишь кукушка без конца считала

Рабством омраченные года…

Лес шумит, гул нарастает… Сколько проходит так? Минута? Полчаса? Вечность? Кто может считать время