тумана, подрагивая, поднималась от реки — темной и маслянистой в неверном свете белой пермяцкой майской ночи.

Небо было прозрачное. Курчавые завитки тополей и кленов издали казались коричневыми. Матово отсвечивали деревянные крыши. Тихо. Изредка, спросонок, то тут, то там взбрехивали на задворках полуночные псы. Взбрехнет, сам проснется — и конфузливо смолкнет.

Город спал. Не спал только соловей.

Откуда он? В этих краях, как некоторые утверждают, соловьи не водятся. Так откуда же он? Залетный?

Соловей пел.

Нам — мне и другу моему — очень охота увидеть поющего соловья. Мы идем, смолкшие и настороженные, подкрадываемся, затаив дыхание, прислушиваемся…

Где он? Вот только что прощелкнул, словно прочищая горлышко свое, примерился, приноровился — и пошло все такое и этакое, что словами и не передать. Впрочем, это и к лучшему.

Где он, соловей? В кроне вон того громадного клена, что склонился над ветхим дощатым забором?

Мы крадемся. Под нашими ногами неслышно вздыхает мягкая и, кажется, еще теплая дорожная пыль. Мы ступаем бесшумно. Так охота взглянуть, так охота застать соловья поющего.

Подкрадываемся. Нет, не здесь, не на этом клене. Здесь — тихо. А соловей — он уже заливается и прищелкивает совсем на другом, на соседнем дереве, вон на том, что стоит возле одинокого домика. Крадемся к домику, приближаемся — нет, и не здесь, а дальше… дальше… дальше. А соловей, словно разгадав наши намерения, уже заливается будто и впереди нас, и позади, и вон там, справа, и вон там, слева…

Полно соловьев.

И мы с другом, немного растерянные и сконфуженные, начинаем говорить о том, что вот так и в жизни своей человек — ходит, бродит, ищет себя. Делает он на земле какое-то вроде нужное дело, а сам все прислушивается к той соловьиной песне, что звучит у него в сердце. Звучит — а наружу не вырвется, пока что никак вырваться не может. Человек ходит, бродит, заглядывает туда и сюда, выискивает, где неслышно опустился на ветку серенький, неприметный — твой! — соловушко.

Вот так, — говорили мы, — ходит он, человек, пробует себя в одном деле, в другом, в третьем. Все не то, все не то… И вдруг рождается в нем именно то, ради чего, быть может, он и появился на земле. Настоящее, единственное, заветное.

Мы говорили: знает ли каждый из нас свою собственную соловьиную песню? Делаем ли мы то, к чему более всего душа наша лежит? Дело, которое ты делаешь, — настоящее ли оно? Или ты способен на большее?

Опустился ли соловей на твое плечо?

И мы заговорили о человеке, могильный холмик которого еще не порос травой. Не порос ни травой и ни цветами.

Он погиб ранней весной, и потому ни ветры и ни друзья еще не принесли ему на холмик ничего, кроме своих сожалений.

Мы заговорили о погибшем молодом писателе Анатолии Баяндине. О том, как трудно разглядеть своего соловья, как нелегко найти собственную песню.

А тот, настоящий, живой, такой серенький и неуловимый, заливался над спящим Кудымкаром, над притихшею Иньвой. Но столько страсти, столько неистребимой жажды жизни, радости, и весны, и воли, и наслаждения своим собственным голосом было в этой соловьиной песне!

Как хорошо, видно, бывает, когда удается собственная песня!

Светлела короткая северная ночь. На крыши спустилась мягкая пепельная тень — предвестник утра. Зеленое небо становилось серым — стальным — голубым — оранжевым. Курчавые завитки лип и тополей из коричневых становились желтыми. Занималась заря. Туман полег на Иньву, слился с темным ее зеркалом.

А мы все ходили по пустынным улицам. Давно затерялась, растаяла песня соловья. На том берегу залязгало железо об железо — кто-то заводил трактор, но машина не просыпалась. Стало совсем светло. Пушистая глинистая пыль оседала на наших башмаках и — от наших шагов — на лопухах, что так густо росли по канавам вдоль высоких деревянных тротуаров.

Та ночь была такая мягкая, весенняя.

Мы говорили о человеке, которого уже не было в живых. Толковали о его литературной судьбе. И, как это обычно бывает, когда речь заходит об отошедшем, мы были щедры безмерно. Мы убеждали друг друга, что Анатолий был талантливым человеком.

Честно признаться, талантливым его считали и раньше. Но — тоже честно — ему об этом прямо не говорили. Тогда многие из нас обходились словами расплывчатыми, обтекаемыми и скучными. Например: да, здесь что-то есть… да, но это надо еще продумать… да, но надо еще поработать. Все это, вообще-то, было верно. Ему надо было и думать, и поработать, и поучиться. Но в то же время все это было и неверно.

Потому что в те времена мы, окружающие, говорили ему все, что угодно, кроме того, что в те дни Анатолию было, вероятно, всего нужнее, — внятное слово поощрения и крепкая, товарищеская, требовательная поддержка. В то смутное для него время, наполненное личными невзгодами и неудачами, именно это требовалось ему больше всего.

Только одно-единственное слово! Слово, сказанное вовремя и кстати. Скажи его — и человек поверит в самого себя, в свои силы, в свое призвание. Мы часто, к сожалению, боимся похвалой испортить человека — так мы внушаем себе. Мы предпочитаем критиковать. В быстротекущей жизни нашей мы порой забываем, что человеку время от времени нужны доброе слово и дружеская ласковая улыбка. Иногда бы и надо сказать человеку: послушай-ка, а ведь вот здесь-то и скрыт твой талант, бери-ка его!..

Соловьиная ночь напомнила нам это. Впрочем, это так, к слову… Сейчас совсем о другом.

Анатолий так и не увидел, не подержал в руках ни одной своей книги. Было, правда, у него несколько публикаций в газетах — то корреспонденция, то зарисовка, один или два рассказа. Но книги своей он так и не увидел.

Путь его к книгам своим был нелегок и извилист, дорога в литературу — долга и трудна. Истинное свое призвание, свою песню, он услышал и нашел не сразу, только после долгих блужданий и личных ошибок. Каждый писатель приходит в литературу своим путем.

Ему было семнадцать лет, когда началась война. На фронт он ушел добровольцем. Ему бы в девушек влюбляться и цветы им дарить, а вместо этого он попал в самое пекло беспощадное — на волжские берега. Боевое крещение он получил в уличных схватках, когда сражение шло за каждый дом, за каждый камень… Сто дней и сто ночей непрерывной битвы — и не поймешь, когда день и когда ночь: дни сумеречные от дыма и пыли, ночи светлые от зарева пожарищ.

Он сам написал об этих днях и ночах.

Анатолий как-то стеснялся, что ли, рассказывать о своих боевых делах. Быть может, бессознательно приберегал это