Необходимо сказать несколько слов о композиторе Александре Клещине. Со Степаном Ивановичем их связывала многолетняя, до последних дней поэта, творческая и житейская дружба. Жили они долгое время по соседству, ходили в гости друг к другу семьями, работа их совместная переплелась накрепко. А началась она с песни «Ой ты, Иньва», которой суждено было сразу же стать знаменитой. Песню эту и поныне поют во всех уголках Коми края, и нет, пожалуй, в округе ни одного коллектива художественной самодеятельности, который не исполнял бы ее.

Началось так. Молодой композитор понимал, что нужна хорошая национальная песня. Бытуют в народе старинные песни, да все больше грустные. Нужна новая. Современная. Это рано или поздно должно было обернуться для него, композитора, первейшей необходимостью.

Он пошел в магазин и купил книжечку стихов. Он не особенно задумывался над тем, какую лучше купить книжку, ему нужны были стихи. Стихи на родном языке. По счастью, ему подвернулась книга хорошая. Книга Степана Караваева.

Нет, это не было случайностью. Простенькие и напевные строки сами по себе так и просились на музыку.

Иньва. Кто и когда дал такое ласковое, такое девичье имя: Иньва?.. Где-то там, вдалеке, далеким-далеко, выбился на свет несмелый ключик. Побежал он по песочку, по камушкам, набирая силу, побежал, зазвенел, изгибаясь, журча, вобрал в себя другие ручейки, потек свободней, уверенней…

Медленно и задумчиво струится она. В ее спокойном течении отражаются курчавые ивняки на том берегу. Тихо. Знойно. Даже кузнечики притихли, прекратили свою стрекотню. Изредка со стеклянным всплеском сплавится рыбешка, бросив на зеркало воды мелконькие круги… Тихо.

Охота бы запеть об Иньве, да нет такой песни. Нет песни о родной реке, о новой Иньве. О той, что в полую воду несет на своих легких и сильных волнах смолистую древесину, что дает своими струями жизнь колхозным электростанциям. Нет песни об Иньве, о реке, на зеленые берега которой в летние вечера так любит выходить молодежь с гармошкой.

Ой ты, Иньва, Иньва-реченька!

И вот откуда-то сама по себе возникает и звучит мелодия. В ней — и любовь к родному краю, и к этой реке, неторопливой, тихой, ласковой…

Он взял аккордеон и принялся наигрывать — сначала робко, а потом все уверенней, постепенно улучшая вдруг возникшую основную мелодию. Он сам не верил, что так складно получаются и музыка, и слова к ней, и их взаимное сочетание.

Так родилась песня. Ему помогли записать ее на ноты. И пошла песня от человека к человеку.

Он поехал учиться, а песня осталась, и у нее, у песни, началась своя самостоятельная жизнь. Такова судьба всякой настоящей песни. Она вспорхнула, словно вольная птица, и полетела из посада в посад, с лесного участка на полевой стан, от человека к человеку. Песня жила, ширилась, крепла.

Ой ты, Иньва, Иньва-реченька,

Нет тебя милее рек!..

По земле своей хозяином

Ходит коми человек!

Я видел черновики Александра Клещина — его ноты, стоящие на фортепиано, разглядывал линеечки, крючочки, заковыристые знаки. Разумеется, ровным счетом ничего я в них не понимаю. Но кое-что даже мне становится ясным. Как же они исчерканы, эти листы, карандашом, как исполосованы и помараны! Они напоминают мне наши писательские черновики. На этих листах зримо виден труд. Оказывается, то самое вдохновение, которое, как уверяют, в счастливую минуту озаряет композитора, равно как и поэта, — это вдохновение нуждается в подкреплении и закреплении, нуждается в кропотливом труде. Подобно поэту, который мучительно отыскивает единственно верное слово, композитор ищет в мелодии своей ту гармонию звуков, что одна-единственная станет вот здесь к месту… И вот он правит, переписывает, переставляет нотные знаки по тем самым нотным линеечкам, а потом проигрывает, внимательно прислушиваясь и морщась, всю музыкальную фразу, снова правит и снова проигрывает… И так много, много, много раз, пока не придет как откровение: «Вот теперь именно то самое!»

Вот «то самое» и прозвучало для меня в тот раз со сцены Пермского оперного. Тогда, в тот вечер, я впервые слушал его сюиту о лесе в таком прекрасном и полном звучании.

Лес зеленый! Мало, о как мало

Знал ты песен радостных тогда,

Лишь кукушка без конца считала

Мрачные, голодные года…

И снова лес шумит, гул нарастает… Сколько проходит так? Минута? Полчаса? Вечность? В самом деле, кто может считать время судьбы и время музыки, когда они рассказывают сами о себе!

Но вот какое-то неуловимое движение в музыке, звенящая пауза — и словно перелом:

Но прошло, ушло ненастье —

Годы горестей и бед…

И словно светлей становится вокруг от музыки — и там, в том лесу, и здесь, в этом зале… Слышно, как оживают леса. Веселее шумят высокие кроны сосен. Ветерок прошелся по березнику-осиннику — и он откликается ветру разноголосым шелестом. Звонкими голосами перекликаются люди. Они работают. Они валят лес и строят новые дома — высокие, просторные, светлые. Звенят топоры в умелых руках, заливисто поют свою песню сверкающие пилы, разбрызгивая смолистые желтые опилки. Поднимается дом за домом… Сколько так проходит? И снова какой-то поворот в мелодии. Лесной поселок. На улице многолюдно. Спешат на работу, переговариваясь, перекликаясь. Смех, песни, шутки… А вот шумной стайкой, словно выводок птенцов малых, бегут в свой садик звонкоголосые детишки… А издалека все уверенней нарастающий гул труда… Так сколько же проходит так?

Сосны, ели, лес без края…

Ой, богат Пермяцкий край!

Слушай нас, страна родная,

Лес для строек принимай!

Но вновь умолкает в мелодии звонкое. На смену постепенно и незаметно приходит задумчивое. Это осень. С тихим шелестом опадают листья, замирает, засыпает умиротворенная природа.

Бродит осень, листья обрывая,

По таежной просеке сквозной, —

и листья все опадают, опадают, шелестят, хрустят под ногами прохожих. Иней серебряный, иней звонкий, иней узорчатый…

Скоро, скоро осень минет,

Заметет в полях пурга,

От мороза лес застынет,

На ветвях заблещет иней,

Лягут белые снега.

Кружится крупными хлопьями и мягко опадает снег. Закутывает, одевает кустарники, валежники, пеньки сплошным белым покрывалом. Ложатся плотно снега на тайгу, на луга, на поля. Бело кругом. По снегу замысловатые заячьи петли. Горностай пробежал — словно крестиками расписался. Стрекочут, переговариваются кумушки-белки, вышелушивая шишки. Заснул лес. Тишина, в которой только музыка. И только