— Как живешь-можешь, Акуль? Все цветешь, хе-хе… Лицом румяна, словно малина, сама мягкая да сдобная. Когда в гости позовешь, хе-хе?..

И тут прорвалось у тебя, Акуль:

— Эх-х, вы!..

Но больше ничего и не сказала. Ушла, чуть не плача. Свет белый не мил. Не слышала ты, как весело потом спрашивал урядник у старшины:

— Рассерчала, видать, бабенка. За что это она так на вас?

— На всех она, — проворчал старшина.

— И на меня?

— И ты не святой. Бумагу требует направить земскому. Вот она, извольте. Вот. И про Егора Чебреня…

— Спохватилась баба! Кто это ее мог науськать? Кто сочинил?

— И про Сюлепеткина, и про всех нас, и вообще… Жалоба. Форменная жалоба!

Урядник удивленно поднял брови:

— Да как она посмела! Да как она посмела посметь?!

— Ты, Семен Иванович, не сумлевайся, — решительно сказал старшина. — Нечего понапрасну кровь портить. И без того забот полно. А прошение это, жалобу эту лешачью, мы вот так — раз, два и три — в клочки да в печку. Вот и всех делов… Ты, Семен Иванович, — моя рука, я — твоя рука. Две сильных руки. Третья рука — писаря нашего, Ивана Ефимовича. У него хотя и не сильная рука-то, да бумагу марать больно хорошо умеет, мастак на этот счет. Все умеем, все сделаем как надо…

Так это было, Акуль.

День уходит за днем, как трава растет, год за годом проходит, как вода течет…

Не горюй, Акуль, придут и ясные дни на твою землю. Вырастет сын твой, Мирош, станет красивым да ладным. Полюбит он всей душой ясную девушку по имени Мариш, и она полюбит его, и будут они счастливы. А придет пора, нагрянут большие и грозные события, всколыхнется народ, возьмет Мирош красноармейскую винтовку и прогонит с родной земли богатеев и кровопийц, самого царя сметет вместе с его урядниками да старостами, всем белым его полчищем… Все это будет, Акуль, будет. И светлая дорога в новую жизнь откроется перед твоим Мирошем, завоюет он народную правду и народное счастье, по которому так тосковала ты, Акуль. Радостные огни засверкают в старой парме…

Придет время — и придет человек такой, Акуль, что поймет твою страждущую душу, проникнется горем твоим, и радостями твоими, и ожиданиями твоими. Воспоет он тебя, Акуль, женщина коми народа, край свой родной воспоет, страстно и настойчиво позовет к светлой жизни. Всем сердцем он с тобой, Акуль, и с сыном твоим, Мирошем. Они ведь ровесники и братья — твой Мирош и он, этот грядущий художник.

Его жизнь обычна в своей необычности и необычна в своей обычности. Сын своего народа, он неотделим от судеб своего народа. Сын своего времени, он неотделим от бурных событий своего времени. Ровесник нашего века, он из тех, кто был в гуще забот и борьбы начала нашего века. Он был участником многих ярких событий — и ему же довелось рассказать нам об этих событиях.

Эти мои строки — рассказ о человеке, в котором бурно и ярко отразилось время — бурное и яркое. Это рассказ о человеке, который упрямо, настойчиво и звонко торопил время и события. То были годы завоевания Советской власти, становления Советской власти, укрепления Советской власти. Дел было край непочатый.

Говорят, все времена богаты событиями. Наверное, всегда люди стремились и будут упорно стремиться к свету и лучшей доле. И это правда, что всегда и повсюду веселому и упорному человеку найдется дело, достойное его сил и стремлений. Все это так. Но ураганное время революций и коренных сдвигов общества выдвигает особенно много беззаветных и порою безвестных героев. В каждом из них по-своему запечатлевается и отражается время. Каждый несет его в себе. Но не каждому выпадает отразить, рассказать, написать это время, эти события и этих свершителей. Это выпадает только на долю художника.

Михаил Павлович Лихачев писал много и щедро. Он писал стихи, писал прозу, пробовал свои силы в драматургии. С каждым новым произведением крепчал его голос. Ему было о чем писать. Сама новая советская жизнь властно подсказывала ему свои темы и требования.

За его плечами был большой жизненный опыт. Он родился в Егве, одном из далеких коми-пермяцких селений, в крестьянской семье. И с самого раннего детства, как это и положено, был приучен к простому и нелегкому крестьянскому труду. Большая это была семья — кроме него самого еще шестеро сестренок и братишек.

«Я был вторым сыном, — писал он впоследствии в своей биографии, — и, видимо, малым способным, так как счастье улыбнулось мне и меня после окончания начального училища отправили в городское, пусть, дескать, обучится, может быть, потом не забудет стариков и будет помощником и опорой в семье. Это было в 1913 году. Помню, как приехал я в городское училище сдавать экзамен. Робкий и несмелый, я удивленно поглядывал на светлые пуговицы преподавателей, на своих сверстников, на приборы физического кабинета… Поступил — стал учиться зимой в школе, а летом — знакомые поля и луга. С утра до позднего вечера работал в поле и на току — да мало ли работы у крестьянина? Признаться, я любил и сейчас люблю поработать в хозяйстве».

Он учился, а жизнь между тем шла своим чередом. Накручивались, назревали события, которым предстояло до основания потрясти Россию. Но сюда, в этот глухой закоулок империи, долетали лишь слабые отголоски того, что происходило в мире. Да и много ли мог расслышать в тех предгрозовых раскатах молодой коми-пермяцкий паренек, только-только начавший постигать науку? Шла империалистическая война — а здесь про нее почти ничего не знали, кроме, пожалуй, того, что мужиков в деревнях поубавилось… Он и сам признается:

«Как раз во время пребывания в городском училище застигла нас всех Февральская революция. Раскаты революции докатились и до наших дебрей Севера и попали в нашу школу. Но смысла революции мы мало тогда поняли и усвоили. Учителя объяснили, что, дескать, царя не стало, но дело будет идти так же».

Однако в мире происходило что-то большое — и над этим стоило призадуматься. Он внутренне чувствовал, что творится нечто громадное, — но как во всем разобраться? Знал он, конечно, что есть на свете богатеи и есть бедняки, есть крестьяне и есть купцы, есть в городах рабочие и есть там фабриканты. Но какая между ними связь и какие противоречия? Почему у одних богатства невпроворот, а другие едва сводят концы с концами?.. Он чувствовал, что жизнь захлестывает его, но одному, без помощи людей опытных и знающих,