– Слушай, Склифосовский, а что на тебя нашло? Что за дикий шопинг ты там устроил на штуку золотых? На кой черт нам эта семейка сдалась и когда она окупится?

Доктор с пониманием отнесся к негодованию партнёра:

– Окупится, обязательно окупится. Если мои прогнозы оправдаются, то мы выпустим отдельный премиальный продукт – молодую кровь. Только для самых состоятельных клиентов.

– Думаешь, клюнут?

– Эффект быстрее и дольше. VIP-формула здоровья. Звучит?

– Ну, в теории…

– Для исследования мне потребуется два человека, желательно заразившиеся в одно время.

– Найдем. Есть пацаны на примете. Поставишь на них свой опыт, а когда подлечатся, пристрою ребят к делу.

– Подбирай людей максимально осторожно. Anguis in herba – змея в траве. Я это к тому, что никогда не знаешь, откуда может выползти опасность.

– Любой змее я собственноручно откручу голову. Это моя сфера ответственности.

– Превосходно.

– Док, ты сегодня изрядно подорвал нашу финансовую стабильность, придётся разбить копилку с хрюшкой. Так что дальше без импульсивных покупок. За шкетов с папашей переплатили мы изрядно. Пёс с ними. Я там спорить не стал, репутация важнее. Только впредь подобные сделки исключительно с моего одобрения.

Хирург ничего не ответил. С лицом сытого удава он разглядывал пустынную улицу, на которой когда-то вечно стоял в пробке.

«Nemo me impune lacessit – никто не оскорбит меня безнаказанно».

Глава 25. Змея в траве

Тимур сосредоточенно возился с большим куском холодного карпа, тщательно выбирая кости. Соня сидела напротив. Она с любовью рассматривала серьезное лицо мужа, его прямой нос, волевой подбородок, выпирающие скулы.

Он понравился ей с первой встречи, их короткий, но бурный роман плавно перетек в семейную размеренную жизнь. Благодаря Тимуру Соня не чувствовала и десятой доли тех несчастий, которые выпали другим. Когда он сидел вот так рядом, ей и вовсе казалось, что нет никакой эпидемии, а всё это просто очень яркий кошмар минувшей ночи.

– Людей мало. На рисовых чеках по нашим стреляли.

Соня прикусила ноготь на большом пальце:

– Я не знала. Егорыч ничего не сказал.

– Приказ Пастыря. Не хочет панику поднимать. В этот раз обошлось, никого не зацепило. Пацаны в ответ пальнули, и залетные гаврики рассосались. Но чует моё сердце, чем ближе сбор урожая, тем больше нас ждет проблем. За рис повоевать придется.

Грусть придала личику Одинцовой особую нежную красоту. Ямочки на щечках будто стали еще глубже, подчёркивая скулы, зеленые глаза слегка увлажнились:

– Поэтому ты сегодня уезжаешь?

– Угу, подстрахуем пацанов ночью. А предварительно с Гусем и Ящером разведку проведём, вдруг наткнемся на следы вчерашних разбойничков.

В кроватке у стены послышалось недовольное кряхтение, а следом громкий протяжный плач. Соня тут же подскочила и направилась к малышке.

– Надя, Надюша, тссссс, тихо, моя маленькая. Ох, она сегодня такая беспокойная. Весь день голосит.

– Зубы. Дай таблетку. Температуры нет?

Одинцова прижалась губами ко лбу дочки и с облегчением выдохнула:

– Нормальная.

Несмотря на все старания матери, Надя не унималась, и вконец обессиленная Соня протянула ребенка Тимуру:

– Попробуй ты, я уже не могу….

Одинцов осторожно взял малышку, тихонько покачал и принялся напевать колыбельную про белых медведей. Девочка засопела. Через десять минут молодой отец положил чадо в кроватку и бесшумно отошел к столу.

– Знаешь, мне иногда проще всю ночь с автоматом по лесу пробегать, чем дома сидеть, когда у неё зубы режутся.

– Я в такие моменты с тобой поменяться готова, – улыбнулась Соня.

Флэш провел ладонью по её мягким русым волосам. Супруги потерлись носами и поцеловались. Но на романтику времени не осталось, пора было на работу.

– Во сколько вернёшься?

– Если ночь пройдет спокойно, то после рассвета, часам к семи.

– Береги себя.

Когда Одинцов вышел за дверь, Соня незаметно его перекрестила, свела ладони вместе и прочитала молитву, которой научилась в детстве у бабушки. Ей вдруг стало очень тревожно. Надюшка, точно почувствовав беспокойство матери, снова заплакала.

Флэш уже не слышал этого и бодро шагал к воротам. Его ждали. Гусь, смоля папироской, болтал с часовыми, но вот второй напарник задерживался.

– Ящер где?

– Жрёт, наверное. Еще без пяти, – Антоха затушил бычок о землю и бросил в урну. Пастырь жестко штрафовал за мусор на территории общины.

Прошло пять минут, затем еще три, а Шкуркин не показывался. Одинцов нервно глянул на часы, хотя и так прекрасно знал, сколько сейчас. Флэш пнул подвернувшийся под ногу камень, грозно глянул на вышку с часовым и стукнул кулаком об ладонь. Никого.

– Выгоню из команды, – с нарастающей злобой пробурчал Тимур и пошел навалять Яшке за непунктуальность.

Но в доме было пусто, что еще больше смутило Флэша. Поразмыслив секунду, он двинул к Пастырю. Догадка подтвердилась. Ящер беззаботно пил с председателем чай, навалившись локтями на стол.

– Тебе часы новые подарить?!

– А чего? В половину же договаривались…, – не понял наезда Шкуркин, дожевывая сладкий сухарь.

– В ровно, Яша. В ровно!

– Блин, прости, я давно собрался. Писец. Реально думал в тридцать минут.

– Витамины для памяти попей, у Егорыча спроси на складе.

– Тимур, ну чего ты парня тиранишь? Подумаешь, перепутал разок, с кем не бывает, – вступился Пастырь.

– Ты, Пётр Петрович, сейчас потакаешь разложению дисциплины, – холодно процедил Одинцов, – всё с мелочей начинается. Сегодня на выход опоздал, а завтра забухал на смене. Ты этого хочешь?

– Боже упаси, – всплеснул руками Пастырь, – но всё-таки людей у нас и так мало, беречь их надо. А то разбегутся от нервной атмосферы.

– Людей мало? Так кто же их прогонял, когда они шли?! Кто всех настроил против новичков?!

– Я ни об одном своём решении не жалею, и упрекать меня не надо. Зато у нас все здоровы! Как говорится, нас мало, но мы в тельняшках.

– Причем тут ты и тельняшка? Ты из оружия в руках ничего опаснее водяного пистолета не держал.

Шея Пастыря стала пунцовой, на лбу выступили крупные капли пота, председатель тяжело вздохнул и проглотил издевку. Флэш вышел на крыльцо. Он с трудом сдерживался, чтобы не высказать Петровичу всё, что думал о его политике. Ящер поспешил следом за командиром. Но едва они успели отойти на пару шагов, как за спиной раздался голос Пастыря:

– Удачи вам, ребята. Берегите себя.

Одинцов обернулся. Что-то притворно-сладкое читалось во взгляде председателя. Точно горелый сахар растворился в его карих глазах, отравляя каждое слово горьким послевкусием. Тимур ничего не ответил. Только в машине, выкатив за ворота, Флэш, наконец, спросил:

– О чём вы там тёрли?

– Да Петрович сам попросил зайти. Интересовался, как в целом обстановка за периметром, – ёрзая на заднем сидении, ответил Шкуркин.

– А то он не знает. Я ж ему на собраниях докладываю.

– У вас отношения напряженные, он тебе не доверяет, если честно. Боится тебя.

– А, вон как? – усмехнулся Одинцов, притормаживая перед знакомой колдобиной, – вот ты мне сейчас глаза открыл, а я думал, мы с ним душа в душу живём. Совет да любовь.

Гусь повернулся вполоборота:

– Стукача из тебя лепит, да? Теперь будешь про леваки с патронами и всё остальное ему сливать? Он же ради этого тебя обхаживает.

– Антоха, ты охерел?! Флэш, ну скажи ему! За такое и втереть можно! Когда я на вас стучал?!

– Ну так всеки. Я за базар отвечу, коль не прав. Я ж не сказал, что ты – крыса. Я сказал, что Пастырь хочет тебя крысой сделать. Чувствуешь разницу? – осклабился Гусь.

– Иди ты…

Ящер оттянул ворот майки и сделал несколько глубоких вздохов. Одинцов беспокойно покосился на него:

– Не нравится мне твой вид, Яша. Ты аж позеленел. Притормозить?

– Подташнивает малёха. Всё норм, едем, просто водички попью.

– Токсикоз? – заржал Гусь.

– Ну, он самый. От Пастыря залетел, когда стучал ему, – ухмыльнулся Яшка.

Тимура давно тревожило самочувствие напарника. После случая на трассе в Ящере что-то надломилось, смерть Арарата сильно его подкосила. Оно и понятно, даже матерые мужики ломались при таких