этот фиолетовый оттенок теней на веках. Впрочем, ей шло. Намажь кого другого – дорога прямиком в цирк уродов.

– В относительном порядке. Но Криса это подкосило окончательно. – Он посмотрел на Тат, давая понять, что у Криса были причины так себя вести. Это многое объясняло, но ничего не исправляло. – Он думал, ты в этом замешана. Косвенно или напрямую.

Татум покачала головой, подняла на Сухорукова внимательный взгляд. Он пересказывал события этого утра и ставил точку, но Дрейк отчетливо слышала вопрос.

Марк хотел знать сам, насколько опасна Татум. Даже смешно: девка пожила всего ничего, а такую репутацию заработала. Дрейк давно поняла, что сила сплетен куда важнее силы реальной. Слухи все сделают за тебя.

– Я не имею к этому отношения, – ровно и уверенно произнесла она, глядя парню в глаза. – Уже, – выделила, – нет. И очень давно. Как и к девяносто девяти процентам всего остального.

Грустная улыбка растянула ее губы, Дрейк потушила второй бычок. Говорила Татум чертовски убедительно.

– А что в оставшемся одном? – Марк чувствовал, что пока не перегибает палку с вопросами: Дрейк вполне была настроена отвечать.

Но не собиралась выкладывать все карты на стол.

– Моя вечная скорбь по неправильным решениям. – Татум усмехнулась, словно древняя старуха.

Только в словах ее не чувствовалось наигранности, а Дрейк не была королевой драмы. И это пугало. Потому что значило, что скорбеть действительно было о чем.

– Я поговорю с Крисом, – после паузы сказал Сухоруков, Дрейк нахмурилась.

– Зачем? Не надо. – Она покачала головой. – Все мы, дети из хороших семей, сами создавали себе неприятности, и наша юность пропитана чувством вины. – Татум вздохнула, разминая шею. – Он со своим не разобрался, и это будет отравлять ему жизнь. – Она прямо посмотрела на парня. – Меня уже отравило.

Марк не стал спорить. Он знал историю с Люком и все понимал. Но это и было сложно – он понимал и Дрейк, и Криса. А сторону выбирать не мог. И не хотел. Но Татум была права: чувство вины не должно являться основополагающим в мотивации и характере.

– Дети из хороших семей? – Сухоруков усмехнулся, зацепившись за осевшую в сознании фразу.

– Да, плохие дети хороших родителей. – Тат улыбнулась созданному обозначению. Нашла его еще пять лет назад. – К тебе это тоже относится, мистер белое пальто. – Она кивнула на руки парня и лукаво подмигнула. – Я вижу твои костяшки.

– Глаз наметан? – улыбнулся Марк.

– А то, – хохотнула Дрейк. Было странно шутить на эту тему, но ей нравилось. Марк к себе располагал. – Ты сам подумай. – Татум зацепилась за шанс поговорить о чем-то другом, не отвлекаясь от темы. – У нас полные семьи, есть братья и сестры. Мы – это те дети, о которых нас предупреждали родители. – Она грустно усмехнулась. – Мы… я не попадала в плохую компанию – я ее создала. Вы тоже не ангелы – сбитые костяшки тому доказательство. Просто взяли моральные нормы из других систем.

Она тяжело вздохнула, чиркнула зажигалкой и прикурила новую сигарету, продолжая разговаривать с горизонтом.

– Мы с тобой похожи в каком-то смысле. – Она взглянула на Сухорукова. – Мой социальный и твой антисоциальный образ. Просто будь ярким героем, когда есть зло. Просто делай наоборот: где пьют – не пей, где бьют – защищай. Мы знаем кулинарные изыски, пишем стихи. Курим, но верим, что зависимости нет. Ведь зависимость – для слабаков. Мы подбираем наручные часы под цветовую гамму нашей одежды. – Она кивнула на Марка, оглядывая его простой, но стильный серый образ, тот подхватил улыбку. – Мы тушим сигареты об руки – так проявляем свою связь. – Татум вытянула левую руку с зажатой в ней сигаретой, показывая на свету два круглых ожога у основания большого пальца. – Мы вплетаем в татуировки неправославные смыслы, ругаемся матом, но учтивы, когда нужно.

Многозначительный взгляд впился во все существо Сухорукова. Она знала, что он – не хороший парень. Рыбак рыбака.

– Мы разговариваем вечерами с семьей. – Татум развела руками. Марк видел, что они проживали похожие жизни.

Он в шесть утра возвращался домой с вечеринки, завтракал с семьей и смеялся над шутками отца про политику, чтобы после обеда избить дилеров на футбольном стадионе университета.

– Мы напиваемся в восемь утра, соревнуемся в количестве перецелованных людей, курим, дуем.

Дрейк усмехнулась, кивая на свою сигарету, затем на парня. Она знает, как пахнет травка. И в универе, и вчера на благотворительном вечере одеколон парня отчаянно был схож с этим запахом. С чего бы это.

– Мы занимаемся спортом, изучаем иностранные языки, – продолжила Тат их общую исповедь. – Занимаемся сексом, верим в Бога, но не верим в религию. Мы не можем объяснить родителям, почему нам нужны друзья. Мы курим, потому что напиваться каждый день – дорого. – Тат тихо засмеялась, качая головой. Поначалу это ведь и правда было ее оправданием пристрастия к табаку. – У нас есть точная ротация чувств. – Она пожала плечами. – У нас есть точная ротация членов. Мы устраиваем пятьдесят вечеринок в год. Мы улыбаемся с семьей и воем до своей остановки в метро. Ну, или в «мерседесе». Или в «БМВ», – кивок в сторону Сухорукова, – тут нужно смотреть на исходные данные. Мы разбираемся в литературе. Мы режем руки.

Татум не рассказывала Марку о прошлом, на вопросы отвечала размыто. Но она говорила о куда более личном. А потом задрала рукав зимней куртки и показала тонкие темные полосы на левом предплечье. Когда-то, три года назад, там не было живого места.

Марк кивнул, без слов прося не замолкать.

– Мы рисуем, когда нам плохо, – продолжала Дрейк, – мы пьем, когда нам плохо. Самостоятельно справляемся с депрессией, о которой родители узнают постфактум от врача. Мы привыкли справляться сами. Мы привыкли справляться вместе. Мы друг другу ближе, чем родня.

Дрейк криво усмехнулась, поднимая взгляд от собственных ботинок. Марк ее понимал. Она не говорила, но рассказывала почему. Почему все, что с ней произошло, – случилось. И почему куда больнее было услышать не обвинения сегодня утром, а обвинения не в том.

– Наши родители знают о нашей жизни тридцать процентов от силы, мы ставим на телефон пароль не потому, что кто-то увидит наши селфи, а потому, что, увидев содержимое, родители от нас отрекутся. Мы – плохие дети хороших родителей.

Марк не был ангелом. И то, что говорила Дрейк, колючей проволокой обхватывало сердце, потому что было правдой.

– Когда мы втихаря напиваемся – мы не звоним бывшим, мы высказываем родителям то, что не можем сказать трезвые. – Татум подавила всхлип, вспомнив тот день. – Мы говорим, что мы слабые, что нам нужно тепло, мы раскрываемся. На следующее утро все повторяется. Мы устали. Нам трудно для всех быть идеальными. Нас выматывает быть душой компании. Нам надоели ужины в ресторанах с родителями. – Она послала Марку очередную понимающую улыбку: вчера он именно это и делал, когда они встретились, – сбегал. – Нам легче закинуть в себя кофе и пару таблеток кофеина-бензоат натрия, чем встать в семь утра. Мы знаем, что щелочь нейтрализуется кислотой. Мы знаем, что кислота нейтрализуется водкой.

Уродливый пазл юности складывался перед глазами дьявольской мозаикой. Татум была бесконечно рада, что из своего настоящего вырезала половину этого монолога. Не было больше настолько раздирающих душу чувств. Но тогда были.

– Мы умеем скрывать от родителей, что мы пьяны или обкурены. Мы понимаем друг друга без слов, делаем себе больно, когда больно делают нам, плюя на чужое мнение, и бесимся от замечаний