вам, Володя. Правда. Спасибо, что вы… согласились помочь.

— Не благодари, — сказал я, уже стоя у двери. — Ты мне лучше скажи, где у нас в школе медпункт.

Марина приподняла брови, слегка удивившись.

— А вы разве не помните? Вы же раньше туда часто заходили — то давление, то ещё что.

— Ну, раньше — это раньше. А теперь вот неделю не хожу, и всё, дорогу уже забыл.

Я улыбнулся, стараясь хоть немного успокоить девчонку.

Глава 15

— Медпункт на первом этаже, в закутке, рядом с кабинетом труда, — охотно пояснила Марина. — Дверь без таблички, с белой ручкой.

— Всё, тогда сиди и жди меня здесь. Я туда наведаюсь и сразу вернусь, — заверил я.

Выйдя в коридор, я машинально поправил куртку и пошёл в обозначенном направлении.

По пути поймал себя на мысли, что зря сегодня пришёл пешком. Надо было брать машину… но что-нибудь придумаю. Возможно, придётся за машиной заехать.

Коридоры были пусты — шли уроки, и школа, обычно шумная, сейчас притихла. Я нашёл нужную дверь — без таблички, как сказала Марина, но с белой пластиковой ручкой.

Постучал три раза, чтобы не ломиться без приглашения.

— Да-да, заходите, — раздался из-за двери высокий, немного прокуренный голос.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Медпункт выглядел точно так же, как и во времена моей молодости. Белёные стены, потёртый шкаф с йодом и бинтами, а на подоконнике — неизменный фикус, переживший, наверное, не одно поколение школьников.

За столом сидела медсестра. Возраст у неё был солидный — лет под семьдесят, если не больше. Но при этом она, похоже, свято верила, что возраст — это всего лишь цифра.

На голове у неё вилась «химия», ещё та, классическая, с обильным фиолетовым оттенком. Оттого волосы бабульки напоминали обложку со старой кассеты «Ласкового мая».

Лицо медсестры было щедро напудрено, губы — алые, как у звезды советского кабаре. На ушах — массивные серёжки, как два новогодних шара.

И вот странное дело — выглядела бабуля не то чтобы плохо… скорее комично. Так, будто время её остановило где-то в начале 90-х. Мне почему-то вспомнилась песня Бориса Моисеева и Людмилы Гурченко:

«Я уехал в Петербург, а приехал в Ленинград…»

Вот там между Петербургом и Ленинградом она и застряла.

— О, Владимир Петрович! — воскликнула медсестра, приподнимаясь. — Неужто давление опять шалит? Конечно, так-то когда всё хорошо, мы про Марию Николаевну забываем!

— Здравствуйте, к вам можно? — спросил я, прикрывая дверь.

— Заходи, Вовочка, — протянула она, при виде меня явно оживляясь. — Давненько ты ко мне не заходил, совсем пропал, непутёвый.

Смотрела на меня Мария Николаевна с таким обожанием, что я вдруг поймал себя на мысли: ну наконец-то — хоть один человек в этой школе, которому я действительно нравлюсь.

— Будешь чай, конфетку, Вовочка? — спросила она, расправляя подол халата и чуть пододвигая ко мне вазочку с яркими фантиками.

— Спасибо, не голоден, — ответил я и прошёл к столу.

Сел на старенькую табуретку, которая подо мной скрипнула.

— Таблеточку тебе дать, зайчик? — спросила медсестра с материнской интонацией. — Давление, небось, опять поднялось? Опять эти бесстыжие дети тебя довели до белого каления?

Мария Николаевна всё же протянула мне «Ромашку» в золотистом фантике.

— На, Вовочка, возьми. Сладкое полезно для мозга, — сказала она серьёзно.

Я взял конфету, кивнул в знак благодарности. Моя теория снова подтверждалась. Каждая женщина, попадающаяся на моём пути, обязательно хотела меня чем-нибудь накормить.

Медсестра деловито достала тонометр — старенький, но надёжный, с потрёпанной грушей и пожелтевшей шкалой.

— Так, Вовочка, рукавчик засучи, — скомандовала она. — Давление тебе измерим!

Я послушно поднял руку, хотя хотел было возразить, что времени у меня немного. Но женщина подняла палец, не глядя, — мол, тише, не мешай работать профессионалу.

Манжета зашуршала, заработал насос, и стрелка задрожала на циферблате.

Наконец Мария Николаевна сняла манжету и посмотрела на меня поверх очков.

— Вова, милый, так у тебя давление — хоть в космос отправляй. Почти как у космонавта, — сказала она с лёгким восхищением. — Но всё равно близко к границе. Лечение, видать, пошло тебе на пользу.

— Спасибо, — ответил я. — Но дело в другом. Мне сегодня неважно по самочувствию, и я хотел бы, чтобы вы меня отпустили домой.

Медсестра чуть растерялась.

— Ну, Вовочка, я же просто школьная медсестра, это тебе к терапевту надо, пусть он решает, отпускать или нет. Он тебя, небось, уже заждался, такого красавца… ты, кстати, давно к терапевту-то ходил?

Я улыбнулся краем губ.

— Обязательно схожу. Но сейчас мне нужно, чтобы вы зафиксировали, что мне плохо и я занятия сегодня вести не в состоянии.

Медсестра посмотрела на меня с прищуром, как опытный врач, которому не раз приходилось подписывать сомнительные справки.

— Ах вот оно что… Вовочка… ты, оказывается, придуриваешься! — выдала она.

Я не удержался и рассмеялся.

— С чего это вы взяли?

— А вот не получается у тебя прикидываться больным, — фыркнула Мария Николаевна, подперев щёку рукой.

— Так я и не прикидываюсь, — признался я. — Как есть говорю. Просто мне действительно нужно уйти. И чтобы не выглядело, будто я прогуливаю, нужно хоть какое-никакое, пусть неофициальное, но обоснование.

Медсестра скрестила руки на груди. Покосилась на конфету, которую я так и держал в кулаке — видимо, пыталась понять, почему я конфету сразу же не съел.

— И как же ты это себе представляешь? — уточнила Мария Николаевна.

— Так и представляю, — сказал я. — Черканите что-нибудь на справке: мол, больной при смерти, уроков вести не может. У меня на носу олимпиада и не хотелось бы как-то коллектив разлагать, тем более собственным примером.

Медсестра театрально всплеснула руками.

— Ой, Вовочка, — протянула она. — Ты передо мной ставишь такие задачи, будто я министр здравоохранения. А если наш директор Леонид узнает? Что я скажу? Ты же знаешь, какой он противный и давно меня хочет на пенсию отправить…

— Скажете, что у меня давление было под двести, — заверил я. — Кто ж проверять-то будет?

Медсестра закатила глаза и снова всплеснула руками.

— Ой, как же я не люблю врать… — зацокала бабулька.

Я сразу понял, что эта её фраза «не люблю врать» была не столько возражением, сколько проверкой.