Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

Мишель Фуко

Психическая болезнь и психология

© Presses Universitaires de France/Humensis, 1954

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

Введение

Перед нами стоят два вопроса: в каких условиях, обращаясь к сфере психологии, мы можем говорить о болезни? Как мы можем соотнести явления психической и органической патологии? Все психопатологические науки определяли себя через отношение к данным проблемам: были гетерогенные психологии, где постулировался отказ (как это делал Блондель) понимать структуры болезненного сознания в терминах нормальной психологии; и, напротив, были психологии – аналитические, феноменологические, – где речь шла о попытках прочитать смысл всякого поведения, даже слабоумного, в ранее установленных значениях различия нормального и патологического. Аналогичное разделение существует и в большом споре о психическом или органическом генезах заболевания: это исследования органической этиологии с момента открытия общего паралича, с его сифилитической этиологией; и анализ психологической причинности, который исходит из нарушений, не имеющих органической основы и определенных в конце XIX века как истерический синдром.

После стольких попыток рассмотрения подобные проблемы вызывают отторжение, и было бы бессмысленно пытаться резюмировать все те споры, которые они породили. Мы можем спросить себя, не происходит ли это затруднение из того факта, что понятиям болезни, симптомов, этиологии придается одинаковый смысл в сферах психической и органической патологии. Не является ли причиной таких сложностей в ясном различении болезни и здоровья в сфере психологического бесплодная попытка применить к ним понятия, предназначенные для соматической медицины? И не происходит ли трудность установления соответствия между единицей органического повреждения и изменений личности из того, что у них предполагают одинаковую структуру? Вне пределов психической и органической патологий существует общая, абстрактная патология, которая управляет обеими, навязывая им, помимо предрассудков, общие концепции и указывая им общие методы и аксиомы. Мы хотели бы показать, что источник психической патологии стоит искать не в какой бы то ни было «метапатологии», но в определенном, исторически сложившемся отношении человека к безумцу и к психически здоровому.

Нам всё же понадобится краткий обзор: чтобы вспомнить, как конструировались традиционные и современные психопатологии, а также чтобы показать, какие именно исходные позиции должны ясно осознаваться в медицине психического, чтобы она обрела новую точность.

I. Медицина психического и органического

Упомянутая общая патология развивалась в два основных этапа.

Подобно тому, что происходило в медицине органического, в медицине психического вначале была сделана попытка расшифровать сущность заболевания, группируя указывающие на него признаки. Была составлена симптоматология, в которой были установлены постоянные или просто частые соответствия между такой-то болезнью и таким-то болезненным проявлением: слуховая галлюцинация – симптом такой-то бредовой структуры; спутанность сознания – знак такой-то формы деменции. С другой стороны, в медицине психического была выстроена нозография, в которой анализировались формы болезни сами по себе, описывались фазы ее развития и устанавливались варианты ее проявления: болезни острые и хронические, эпизодические проявления, чередования симптомов и их изменение в ходе болезни.

Может быть полезным схематически рассмотреть эти классические описания не только в качестве примеров, но и чтобы установить исходный смысл традиционно используемых терминов. Мы позаимствуем из изданий начала ХХ века описания, архаизм которых не должен отвлекать нас от того факта, что они были одновременно и достижением, и точкой отсчета.

Дюпре определял истерию так: «Состояние, в котором сила воображения и внушаемость, дополненные той особой синергией тела и духа, которую я назвал психопластичностью, приводит к более или менее произвольной симуляции патологических синдромов, к мифопластической организации функциональных нарушений, которые невозможно отличить от демонстрируемых симулянтами»[1]. Итак, в этом классическом определении в качестве основных признаков истерии указываются внушаемость и появление следующих симптомов: паралич, потеря чувствительности, анорексия, – у которых в данном случае отсутствует органическая основа и которые имеют исключительно психологическую природу.

Психастения, начиная с работ Жане, характеризуется нервным истощением и сопутствующими органическими проявлениями (мышечная астенией, проблемы пищеварительного тракта, мигрени); психической астенией (утомляемость, неспособность прикладывать усилия, растерянность перед лицом препятствий; трудностями вовлечения в реальность и в настоящее: то, что Жане называл «утратой функции реального»); наконец, трудностями эмоциональной сферы (печаль, беспокойство, пароксизмальная тревога).

Навязчивости: «появление на фоне привычного психического состояния нерешительности, сомнений и беспокойства, а также в пароксизмальной, преходящей форме – разнообразных навязчивых и компульсивных феноменов»[2]. Здесь различают фобию, которая характеризуется преходящими приступами тревоги перед определенными объектами (агорафобия – боязнь открытых пространств), и невроз навязчивых состояний, где на первый план выходят защитные действия, которые больной предпринимает для того, чтобы оградить себя от тревоги (ритуальные предосторожности, поступки «во искупление»).

Мания и депрессия: Маньян назвал эту форму патологии «перемежающимся безумием»; в ней мы видим смену на более или менее долгих интервалах двух противоположных синдромов: маниакального и депрессивного. Первый включает моторное возбуждение, эйфорическое или гневное настроение, психическую экзальтацию, сопровождающуюся бессвязной речевой продукцией, повышенную скорость ассоциирования и «скачку идей» (по выражению Бинсвангера). Депрессия, напротив, предстает в качестве моторной инертности на фоне сниженного настроения, сопровождающегося замедлением психических процессов. Порой представая в изолированных формах, мания и депрессия чаще всего оказываются связаны между собой, сменяясь регулярным или нерегулярным образом; различные варианты такого чередования описал Жильбер Балле[3].

Паранойя: фоном эмоциональной экзальтации (гордость, ревность) и психологической гиперактивности выступает развитие систематизированного, связного бреда, не сопровождающегося галлюцинациями, в котором в псевдологическом единстве кристаллизуются темы величия, преследования и мести.

Хронический галлюцинаторный психоз тоже относится к бредовым психозам, однако в нем бред плохо систематизирован и часто бессвязен; темы величия в конце концов поглощают все прочие, а больному свойственна ребячливая экзальтация. В основном такого рода бред поддерживается галлюцинациями.

Гебефрения, подростковый психоз, классическим образом определяется мыслительным и моторным возбуждением (речевая продукция, неологизмы, каламбуры, манерность и импульсивность), галлюцинациями и дезорганизованным бредом, полиморфизм которого с течением времени обедняется.

Кататония связана с негативизмом пациента (мутизм, отказ от пищи, феномены, которые Крепелин назвал «утратой воли»), с его внушаемостью (мышечная пассивность, поддержание приданных пациенту поз, эхолалические ответы) и, наконец, со стереотипным реакциями и импульсивными пароксизмами (резкие моторные разрядки, которые будто бы разрушают все преграды, поставленные болезнью).

Указывая на тот факт, что три последних формы патологии, наступающие достаточно рано в жизни, ведут к деменции, то есть к тотальному распаду психической жизни (бред истощается, галлюцинации уступают место обрывочному онейризму, личность погружается в состояние хаоса), Крепелин сгруппировал их под общим названием раннего слабоумия[4]. Именно эту нозографическую единицу использовал Блейлер, включив в нее некоторые формы