естественных форм заболевания – описание индивида, реагирующего на свое положение патологическим образом.

Понятие о целостности, которое утверждает единство и затушевывает возникающие проблемы, призвано привнести в изучение патологии дух концептуальной эйфории. Именно в такой обстановке желали преуспеть те, кто так или иначе вдохновлялся Гольдштейном. Но жизнь такова, что эйфория и научная строгость несовместимы.

* * *

Мы, напротив, хотели бы показать, что психическая патология выходит за рамки разнообразных методов анализа патологии органической и что придать одинаковый смысл «болезням плоти» и «болезням духа» возможно лишь благодаря языковой уловке. Общая патология, которая пользовалась бы едиными методами и понятиями в психологической и физиологической областях, в настоящее время является чем-то из разряда мифа, хотя единство плоти и духа вполне реально.

1. Метод абстрагирования. В органической патологии идея о повороте от болезни к больному не исключает строгой перспективы, позволяющей выделять в патологических феноменах причины и следствия, массированные процессы и частные реакции. Анатомия и физиология как раз и предлагают медицине анализ, допускающий действенные процедуры абстрагирования на фоне органической целостности. Конечно, во взгляде на патологию у Селье больше, чем у остальных, подчеркивается связь каждого отдельного феномена с организмом в целом; но в его подходе уникальность этих феноменов не растворяется и они не подвергаются произвольному абстрагированию. Напротив, он позволяет упорядочить отдельные феномены в общую картину и показать, например, что поражения кишечника, сходные с тифозными, случаются при различных гормональных нарушениях, центральным элементом которых является нарушение функций коркового слоя надпочечников. Важность, придаваемая в органической патологии понятию целостности, не исключает ни абстрагирования отдельных элементов, ни причинного анализа; напротив, она позволяет провести более обоснованное абстрагирование и установление более реалистичных причинно-следственных связей.

Тем временем психология не смогла предложить психиатрии того, что физиология дала медицине: такого инструмента анализа, который, очерчивая проблемы, позволял бы устанавливать функциональные связи между нарушением и личностью в целом. Связность психологической жизни кажется, в самом деле, обусловленной чем-то иным, нежели целостностью организма; объединение частей стремится к целостности, которая делает каждую из них возможной и при этом проявляется, сосредоточивается в каждой: именно это психологи называют, пользуясь терминологией, позаимствованной у феноменологии, значимым единством поведения, которое выражает в каждом элементе – сне, преступлении, акте щедрости, свободной ассоциации – определенную манеру, стиль, всю предшествующую историю и возможные проявления конкретного существования. Тем самым абстрагирование в отношении отдельного феномена не может осуществляться в психологии и физиологии единым образом; также необходимы разные подходы для очерчивания патологии в обеих этих областях.

2. Нормальное и патологическое. В медицине наблюдается постепенное размывание разделительной линии между фактами патологии и нормы; точнее сказать, она всё более ясно усваивает, что клиническая картина не является набором аномальных фактов, физиологических «монстров» – но что они отчасти создаются нормальными механизмами и адаптивными реакциями организма, функционирующими в рамках нормы. Гиперкальциурия, следующая за переломом бедра, – это ответ организма, расположенный, по словам Лериша, «в пределах тканевых возможностей»[7]: организм реагирует на патологический удар предписанным образом, будто пытаясь устранить последствия. Но не будем забывать: эти соображения основаны на взаимоувязанном и последовательном прогнозировании физиологических возможностей организма; анализ работы нормальных механизмов при заболевании позволяет яснее увидеть воздействие болезненного вмешательства и, с учетом возможностей организма в норме, его способности к восстановлению: так же, как болезнь вписана в физиологические возможности нормы, возможность восстановления вписана в процесс заболевания.

В психиатрии же, напротив, понятие о личности значительно усложняет различение нормального и патологического. К примеру, Блейлер противопоставлял в качестве двух полюсов психической патологии группу шизофрений с присущим ей разрывом связи с реальностью и группу маниакально-депрессивных состояний, или циклических психозов, с их преувеличением аффективных реакций. Подобный анализ как будто позволил определить как патологические личности, так и нормальные; Кречмер смог, исходя из этого, составить двухполярную характерологию, включающую шизотимию и циклотимию, патологическое усиление которых проявляется как шизофрения и «циклофрения». Получается, что переход от нормальных реакций к болезненным не выявляется в ходе точного анализа процесса; возможна лишь количественная оценка, которая допускает всевозможные неясности.

В то время как идея об органической цельности позволяет различать и объединять болезненное поражение и адаптивную реакцию, изучение личности не допускает подобного анализа в области психической патологии.

3. Больной и его окружение. Наконец, третье различие, не позволяющее использовать единые методы и понятия для изучения органической целостности и психологической личности. Разумеется, никакое заболевание не может быть отделено от способов его диагностики, путей его определения, терапевтических инструментов, которыми его окружает медицинская практика. Но независимо от этих практик понятие об органической целостности указывает на индивидуальность больного субъекта; оно позволяет определить его в его болезненной оригинальности и установить присущий именно ему характер патологических реакций.

С точки зрения психической патологии реальность больного не допускает подобного абстрагирования, а каждая болезненная индивидуальность должна быть понята через то, как именно поступает с ней и ведет себя по отношению к ней ее окружение. Госпитализация и установление опеки, применяемые к безумцу с конца XVIII века, его полная зависимость от медицинского решения, несомненно, привели к появлению в конце XIX века истерического персонажа. Лишенный прав опекуном и семейным советом, низринутый в состояние юридического и морального бесправия, потерявший свободу по решению всемогущего врача, больной становился той точкой, в которой сходились все социальные воздействия; и в этой точке появилась внушаемость как главный симптом истерии. Бабинский, навязывая своей больной безответность перед внушением, подводил ее к такой степени отчуждения, что она, угнетенная, безгласная и недвижная, была готова воспринять действенность волшебных слов: «Встань и иди». И в успешности своих действий, вторящих Евангелию, врач находил признаки симуляции, ведь больная, следуя иронически пророческому приказу, действительно поднималась и шла. Однако в том, что врач нарекал иллюзией, он спотыкался о реальность своей врачебной практики: ведь в этой внушаемости он обнаруживал результат всех тех внушений, всех форм зависимости, которым был подвергнут больной. Отсутствие подобных чудес в современных наблюдениях не опровергает реальных заслуг Бабинского, но доказывает, что абрис истерического субъекта постепенно стирается, по мере того как ослабевают практики внушения, которые раньше составляли окружение больного.

Итак, в патофизиологии и патопсихологии диалектика отношений индивида с окружением проявляется по-разному.

* * *

Таким образом, мы не можем предположить ни абстрактного параллелизма, ни тотальной общности между феноменами психической и органической патологий; невозможно перенести с одной на другую ни схемы абстракции, ни критерии нормы, ни определение больного индивида. Область психической патологии должна избавиться от всех постулатов «метапатологии»: единица, которая создается ею на основе множества форм болезни, всегда искусственна; иными словами, она имеет историческое происхождение, от которого мы уже отворачиваемся.

Итак, следует, доверившись человеку как таковому, а не обобщениям о болезнях,