смысл: его цель – избежать появления чувства вины; она избегает мысли о слишком сильной любви к дочери, принуждая себя любить своего зятя; затем она избегает чувства вины, вызванного этим новым влечением, перенося на мужа через своего рода зеркальную проекцию влюбленность, подобную собственной. Таким же образом у детских способов изменения реальности есть цель: они представляют собой побег, более легкий способ взаимодействовать с реальным, мифическую трансформацию себя и других. Регресс – это не природный возврат в прошлое, а намеренный побег из настоящего.

Не падение, а прибежище. Но избегнуть реального можно, лишь поставив что-то на его место; прошлое, которое выходит на поверхность в патологических проявлениях, – это не предыдущий уровень, на который возвращаются за утраченным, а искусственный, воображаемый материал для такой подмены.

– Подмены форм поведения: формы поведения взрослого человека, развитые и приспособленные, уступают место формам поведения ребенка, простым и неадекватным. Как в случае знаменитой пациентки Жане: в ответ на мысль, что ее отец может заболеть, она демонстрирует пароксизмальные формы детского поведения (крики, моторные разрядки, падения), так как отказывается от развитой формы поведения – признать необходимость ухаживать за ним, найти средства на долгий период выздоровления, обустроить себе жизнь сиделки.

– Подмены объектов как таковых: на место живых форм реальности субъект подставляет воображаемые субстанции из своих первых фантазмов; мир заполняется архаическими объектами, а реальные персонажи стираются фантомами родительских фигур; так происходит у больного фобией, который перед каждым действием спотыкается о воображаемые угрозы; на фоне смутной тревоги, завладевающей сознанием, под стереотипным обликом пугающего животного вырисовываются кастрирующий отец или властная мать.

Эта игра преображений и повторений демонстрирует нам, что в болезненной психике прошлое используется как замена актуальной ситуации и реализуется только в той степени, в которой необходимо дереализовать настоящее.

* * *

Но какая же польза в том, чтобы воспроизводить приступ тревоги? Какой смысл возрождать жуткие фантазмы детства, подменять актуальные формы поведения значительно нарушенной и плохо структурированной аффективностью? Зачем избегать настоящего, если этот путь ведет к возобновлению неадаптивных типов поведения?

Объясняется ли это патологической инертностью поведения? Или проявлением принципа повторения, который Фрейд постулирует в качестве биологической реальности парадоксального «влечения к смерти», стремящегося к неподвижности, слиянию, монотонности, безжизненности, тогда как влечение к жизни стремится к движению, постоянному обновлению органических иерархий? Эти конструкции – попытка дать фактам наименование, которое, объединяя их, препятствует какому бы то ни было их объяснению. Однако в работе Фрейда и в психоанализе в целом всё же есть объяснение ирреализации настоящего, не сводящееся к простому повторению прошлого.

Фрейд имел возможность проанализировать симптом в его становлении. Это был случай маленького Ганса[18], который страдал фобией лошадей. Его страх носил амбивалентный характер: он искал любую возможность увидеть лошадей и бежал к окну всякий раз, когда слышал звуки повозки; увидев же лошадь, он кричал от ужаса. Также страх был парадоксальным: он боялся одновременно того, что лошадь его укусит, и того, что она сама упадет и умрет. Так хотел он или нет смотреть на лошадей? Боялся за себя или за них? Несомненно, верны все ответы. Анализ показал, что ребенок находится в узловом пункте всех эдипальных ситуаций: его отец сознательно занимался предотвращением у него слишком сильной фиксации на матери; но от этого привязанность становилась лишь сильнее, подогретая к тому же рождением его младшей сестры; итак, отец всегда был для маленького Ганса препятствием между ним и его матерью. В этом месте и сформировался его синдром. Самое элементарное прочтение символики сновидений позволяет разглядеть в образе лошади замещение отцовского «имаго», а в амбивалентности страхов ребенка – желание смерти отца. Болезненный симптом – это немедленное удовлетворение желания; смерть отца, желание которой неведомо самому ребенку, проживается им в воображаемой форме смерти лошади.

Но крайне важно отметить, что весь подобный символизм не сводится к мифическому и видоизмененному отображению реальности; он выполняет определенную функцию в отношении этой реальности. Несомненно, страх быть укушенным лошадью – это выражение страха кастрации: он символизирует отцовский запрет на все сексуальные действия. Но такой страх увечья сопровождается ужасом, что и сама лошадь может упасть, пораниться и умереть: ребенок как будто защищается от собственного страха желанием зрелища, как умирает отец, и падением препятствия между ребенком и матерью. Впрочем, это желание смерти не проявляет себя непосредственно в фобическом фантазме: оно представлено в нем в скрытой форме, как страх; ребенок боится и смерти лошади, и собственного увечья. Он защищается от желания смерти отца и от вызванного им чувства вины, переживая его в форме эквивалентного страха за себя самого; он боится одного и того же события для себя и для отца; отцу его стоило бы бояться лишь того, чего он, ребенок, боится пожелать отцу. Итак, мы видим, что выразительная ценность синдрома не в непосредственности, а в том, что она создается последовательным действием механизмов защиты. В данном случае фобии таких механизмов было два: первый преобразил страх за себя самого в желание смерти тому, кто вызвал этот страх; второй же превратил это желание в страх увидеть его воплощение.

На основании этого примера мы можем утверждать, что стремление больного ирреализовать настоящее в болезненных проявлениях в основе своей имеет стремление защититься от этого настоящего. Содержание болезни представляет собой набор реакций побега и защиты, которыми больной отвечает на актуальную ситуацию; значит, именно исходя из настоящего, из актуальной ситуации больного следует понимать и осмыслять регрессивные проявления, проявляющиеся в патологическом поведении; регресс – не просто вариант развития, а следствие личной истории.

Понятие психологической защиты имеет чрезвычайную важность. Именно вокруг него выстроен весь психоанализ, который долгое время сводился к исследованию бессознательного, поиску детских травм, высвобождению либидо (им объяснялись все феномены аффективной жизни), проявлению загадочных влечений, таких как влечение к смерти. Однако теперь психоанализ обращает всё больше внимания на механизмы защиты и на признание того факта, что субъект воспроизводит свою историю исключительно в ответ на актуальную ситуацию. Анна Фрейд составила список механизмов защиты[19]: помимо сублимации, остающейся в рамках нормы, она описывает девять процессов, с помощью которых защищается больной и разные комбинации которых определяют разные типы невроза, – вытеснение, регресс, реактивное образование, изоляция, ретроактивное уничтожение, проекция, интроекция, обращение против себя, превращение в противоположное.

– Истерик в основном пользуется вытеснением; он изымает из сознания все сексуальные представления; с целью защититься он разрывает психическую протяженность, и в этих «психических синкопах» проявляются бессознательное, забытое, вкупе с тем безразличием, которым характеризуется «чудесный характер» истерика; также он разрушает целостность тела, стирая с него все символы и всех представителей сексуальности: такова природа потери