в собственной жизни иначе, чем присоединившись к нему в смерти. Тревога указывает на самую суть патологических проявлений. Под всеми механизмами защиты, которые характеризуют болезнь, обнаруживается тревога, и каждая болезнь определяет собственный способ реакции на нее: истерик вытесняет свою тревогу, стирает ее, воплощая ее в телесном симптоме; больной неврозом навязчивости выстраивает вокруг символа ритуальные действия, которые позволяют ему удовлетворить оба компонента амбивалентности этого символа; параноик же оправдывает себя в своем воображении, приписывая другим посредством механизма проекции те чувства, которые несут в себе собственную противоречивость; он переносит на другого элементы собственной амбивалентности и прячет свою тревогу под проявлениями агрессивности. Именно тревога как психологическое выражение внутреннего противоречия служит общим знаменателем и сообщает уникальность психологическому становлению индивида: она впервые ощущается в противоречиях жизни ребенка и в вызываемой ими амбивалентности; именно под ее невидимым давлением выстраиваются механизмы защиты, что приведет к воспроизведению ритуалов, предосторожностей, ригидных форм поведения – как только возникнет угроза возвращения тревоги.

В каком-то смысле мы можем говорить о том, что именно за счет тревоги психологическое развитие превращается в индивидуальную историю; именно тревога, объединяя прошлое и настоящее, выстраивает между ними связь и придает им общий смысл; патологические формы поведения показывают парадоксальное совмещение прошлого содержания и осмысленного встраивания в настоящее; потому что настоящее, вызывая амбивалентность и тревогу, запускает механизм невротической защиты; но эта угрожающая тревога и механизмы, которые помогают от нее избавиться, уже давным-давно встроены в историю субъекта. Таким образом, болезнь разворачивается подобно порочному кругу: больной спасается имеющимися у него механизмами защиты от прошлого, скрытое присутствие которого и порождает тревогу; но, с другой стороны, от внезапности тревоги в настоящем субъект защищается, прибегая к механизмам защиты, установленным в похожих ситуациях в далеком прошлом. Итак, больной защищается от прошлого с помощью настоящего или же справляется с настоящим с помощью минувшей истории? Можно с уверенностью сказать, что именно в этом контуре и располагается исток патологических форм поведения; больной болен в той степени, в которой последовательного встраивания между настоящим и прошлым не произошло. Разумеется, всякий индивид в определенные моменты испытывает тревогу и воздвигает защитные механизмы; однако только больной проживает свою тревогу и свои механизмы защиты от нее в том циклическом режиме, что он вынужден защищаться от тревоги средствами, которые исторически связаны с ее возникновением, тем самым увеличивают ее и угрожают ее возвращением. В отличие от истории нормального индивида, патологическая история характеризуется именно этим постоянным круговым движением.

* * *

Итак, психология развития, которая описывает симптомы как архаические формы поведения, должна быть дополнена генетической психологией, которая будет описывать актуальный смысл таких регрессов в связи с личной историей. Требуется найти такой уровень психологической связности, который позволит понять болезненный феномен без необходимости прибегать к списку стадий, описанных на манер биологических фаз. Следует обнаружить узел психологических значений, из которого исторически произрастают болезненные формы поведения.

Но точка, к которой сходятся все значения, как мы только что показали, – это тревога. Психологическая история больного строится как множество значимых действий, которые воздвигают механизмы защиты от амбивалентности аффективных противоречий. Однако тревога в психологической истории имеет двойственный статус: именно ее мы обнаружим на фоне всех патологических эпизодов в жизни субъекта; она заполняет их; но именно в силу присутствия тревоги эти эпизоды и случились – как попытки ее избежать; она сопровождает их лишь в той мере, в которой предшествует им. Почему в одной и той же ситуации один индивид встречается с преодолимым конфликтом, тогда как другой – с таким противоречием, которое поглощает его самым патологическим образом? Почему одну и ту же эдипальную амбивалентность один успешно преодолеет, а в другом она запустит долгую череду патологических механизмов? Мы видим здесь некую необходимость, которая в индивидуальной истории предстает как проблема, но которую ей не удается объяснить. Для того, чтобы противоречие было пережито с тревогой, как амбивалентность, чтобы при встрече с конфликтом субъект погрузился в контур патологических механизмов защиты, необходимо, чтобы тревога уже была в наличии и преобразовала двойственность ситуации в амбивалентность реакций на нее. Тревога заполняет индивидуальную историю, потому что является ее принципом, ее основанием; с самого начала она задает определенный стиль переживания опыта, которым отмечены травмы, запускаемые ими психологические механизмы, формы повторяющихся действий в ходе патологических эпизодов; она как будто является a priori существования.

Анализ развития определял болезнь как вероятность; индивидуальная история позволяет рассмотреть ее как факт психологического становления. Теперь же постараемся понять болезнь в ее экзистенциальной необходимости.

I. IV. Болезнь и существование

Анализ болезненных механизмов обнажает ту реальность, которая не сводится к ним и которая определяет их патологическую природу; в ее пределе мы рассматриваем тревогу как центральный болезненный элемент, как бы сердцевину болезни. Но для того, чтобы понять такую тревогу, необходим новый уровень анализа: будучи частью опыта, выходящей за рамки собственных проявлений, тревога не может быть истолкована посредством анализа натуралистического толка; но будучи вплотную увязанной с индивидуальной историей и придавая ей во всех ее превратностях уникальное значение, она не может быть исчерпана и анализом исторического типа; при этом история и природа человека могут быть поняты только с отсылкой на нее.

Теперь переместимся в центр уже упомянутого нами опыта; лишь поняв его изнутри, мы сможем разделить во вселенной болезни природные структуры, появившиеся в ходе развития, и индивидуальные механизмы, созданные в психологической истории. Этот метод не должен ничего наследовать от Naturwissenschaften (нем. «естественных наук»), от их дискурсивного анализа и механистической причинности; одновременно с тем наш метод не должен превращаться в биографическое понимание истории с его описанием последовательности событий и детерменизмом. Такой метод должен схватывать множества во всём их единстве, чтобы составляющие элементы не могли быть разъяты, даже если они рассеяны в истории. Недостаточно сказать, что детский страх является причиной подростковой фобии; надо пытаться обнаружить за этим изначальным страхом и его болезненными проявлениями единое бытование тревоги, которое придает всем феноменам значимое единство. Дискурсивная логика здесь не поможет: она запутывается в клубах бреда и исчерпывается в попытках следовать за рассуждениями параноика. Интуиция движется быстрее и дальше, когда ей удается восстановить фундаментальный опыт, который управляет всеми патологическими процессами (например, в случае паранойи таким опытом будет радикальное изменение живой связи с другим). Разворачивая перед собой сущностные единицы, интуиция сокращает до нуля то расстояние, которым конструируется всякое объективное знание; натуралистический анализ рассматривает больного издалека, как природный объект; исторический подход сохраняет его инаковость, которая позволяет объяснить, но редко – понять. Интуиция же, погружаясь в сердцевину болезненного сознания, стремится увидеть патологический