организацию больной личности, в которой проявляют себя регрессивные структуры; каким бы глубоким ни был распад (если не брать в расчет деменцию), личность не может исчезнуть полностью; в процессе регресса личность не возвращается ни в состояние скопления разрозненных элементов – так как никогда в нем не была, – ни в свое более древнее состояние – потому что в развитии личности нет пути возврата, он есть только в последовательности усвоения навыков. Не стоит отмахиваться от способов, которыми шизофреник структурирует свою вселенную, какими бы незначительными и простыми они ни были: разъятый мир, который он описывает, создан по мерке его собственного рассеянного сознания, а время без будущего и прошлого, в котором он живет, отражает его неспособность мыслить себя в будущем и узнавать в прошлом; но весь этот хаос находит точку опоры в структуре личности больного, которая гарантирует целостность его сознания и перспективы. Как бы болен субъект ни был, такая точка опоры не может не существовать. Наука о психической патологии может быть только наукой о больной личности.

Б. Анализ регресса описывает направление заболевания, не принимая в расчет момент его возникновения. Если бы болезнь сводилась к регрессу, она была бы своего рода вероятностью, налагаемой на каждого самим процессом его развития; безумие было бы лишь случайностью. Однако столь абстрактное понятие регресса не способно объяснить, почему заболел именно этот человек, именно в этот момент и именно этой болезнью, почему его навязчивости устроены вокруг именно той темы, почему его бред содержит именно эти притязания или почему его галлюцинации возникают во вселенной именно этих зрительных форм. В эволюционистской перспективе болезнь имеет лишь статус всеобщей вероятности. Ряд причин, который с необходимостью приведет к ней, еще не запущен, как и тот, который сообщает уникальность каждой клинической картине. Эту необходимость и ее индивидуальные формы нельзя обнаружить в индивидуальном развитии, которое всегда имеет особенности, но можно – только в личной истории больного.

Итак, наш анализ следует продвинуть дальше, дополнив рассмотрение измерений развития, вероятности и структуры болезни представлением того измерения, которое делает болезнь необходимой, значащей и существующей в истории.

I. III. Болезнь и индивидуальная история

В процессе психологического развития прошлое встраивается в настоящее без противоречий, в том упорядоченном единстве, которое называют иерархией структур, в том прочном единстве, которое может быть разрушено лишь патологическим регрессом; психологическая история, напротив, не ведает такого объединения бывшего и нынешнего; она располагает их друг за другом, оставляя между ними промежутки, в которых в норме возникают напряжение, конфликт и противоречие. В развитии прошлое способствует настоящему, делает его возможным; в истории настоящее отделяется от прошлого, придает ему смысл и делает его понятным. Психологическое становление – это одновременно и развитие, и история; психическое время анализирует себя, соотносясь и с прошедшим, и с нынешним – в терминах развития, но также и с прошлым и настоящим – в терминах истории. В конце XIX века, после открытий Дарвина и Спенсера, современники с удивлением обнаружили истину человека в его становлении как живого существа и вообразили, что теперь стало возможным записать историю в терминах развития или, точнее, смешать одно с другим в пользу второго: тот же софизм можно обнаружить в социологии той эпохи. Исходная ошибка психоанализа, а за ним и большей части направлений генетической психологии заключалась, несомненно, в отсутствии разделения этих двух измерений: развития и истории – в единстве психологического становления[14]. Однако гениальная догадка Фрейда заключалась в довольно раннем преодолении горизонта эволюционизма, определяемого понятием либидо, и открытии исторического измерения психики человека.

В действительности в аналитической психологии всегда сохраняется возможность отделить восходящее к психологии развития (например, в «Трех очерках о теории сексуальности») от принадлежащего к психологии индивидуальной истории (например, «Пять психоанализов» и связанные с ними тексты). Выше мы говорили о развитии аффективных структур, как оно описано в психоаналитической традиции. Сейчас мы позаимствуем у другой области психоанализа идею об определении психической болезни, взятой в перспективе индивидуальной истории[15].

* * *

Процитируем случай, который Фрейд описывает во «Введении в психоанализ»[16]: женщина примерно пятидесяти лет подозревает, что ее супруг изменяет ей с юной девушкой, которую тот нанял в секретарши. Ситуация и чувства представляются самыми банальными. Однако у этой ревности есть несколько особенностей: она возникает вследствие анонимного письма; автор письма известен, как и тот факт, что он действовал исключительно из желания отомстить; в письме он приводит исключительно неточную информацию. Субъект всё это понимает, охотно признает неправомерность подобных обвинений в отношении своего мужа, рассказывает о его неизменной любви. И вопреки всему ревность никуда не уходит; чем больше факты подтверждают верность ее мужа, тем сильнее утверждается ее подозрение; ее ревность парадоксальным образом выстраивается вокруг уверенности, что муж ей верен. В классической форме паранойи болезненная ревность имеет характер непоколебимого убеждения, которое будет искать себе подтверждения в самых невероятных мыслительных ходах, но в описанном Фрейдом случае мы видим пример импульсивной ревности, которая постоянно ставит под сомнение собственные основания, беспрерывно тщится себя отрицать и существует под знаком раскаяния; это крайне любопытный (и относительно редкий) случай ревности в неврозе навязчивости.

В процессе анализа выясняется, что пациентка увлечена своим зятем; однако это вызывает у нее столь сильное чувство вины, что она не может выносить подобных желаний и переносит на своего мужа грех влюбленности в человека значительно моложе. Более тщательное исследование показывает, что влечение к зятю носит амбивалентный характер и скрывает в себе враждебность, связанную с ревностью, а объектом соперничества является дочь пациентки: итак, в основе болезненного феномена обнаруживается ■■■■■■■■■■■■■■■ фиксация на дочери.

Метаморфозы, символизм, превращение чувств в их противоположности, маскировка персонажей, перенос чувства вины, трансформация раскаяния в обвинение – все эти процессы характерны для работы детского воображения. Можно легко сопоставить описанную проекцию ревности с той, что приводит А. Валлон в «Истоках характера»[17]: он заимствует у Эльзы Кёлер описание случая трехлетней девочки, которая дает подруге пощечину, после чего, рыдая, бежит к своей гувернантке и жалуется, что ее ударили. У этого ребенка и у дамы с неврозом навязчивости мы обнаруживаем схожую структуру поведения: неясность самосознания препятствует различению между активным и пассивным (бить – быть битым; изменять – страдать от измены другого); с другой стороны, амбивалентность чувств допускает своего рода взаимообратимость агрессии и вины. В обоих случаях мы обнаруживаем одинаковые архаические черты психики: переменчивость аффективных проявлений, неустойчивость структуры личности в оппозиции «я – другой». Но и здесь речь не идет о том, чтобы подчеркнуть регрессивный аспект болезни.

Важно отметить тот факт, что у пациентки Фрейда регресс имеет вполне определенный