паранойи[5]; и он же дал этому множеству наименование шизофрении, которая в целом характеризуется трудностями нормального связывания ассоциаций – расщеплением (Spaltung) течения мыслей, – а с другой стороны, нарушением аффективного контакта с окружающими, невозможностью вступать в спонтанную коммуникацию с аффективной жизнью другого (аутизм).

Эти аналитические подходы имеют ту же концептуальную структуру, что и в органической патологии: в обеих дисциплинах используется один и тот же метод распределения симптомов по патологическим группам и определения крупных патологических единиц. И за подобным однобоким методом мы обнаруживаем два постулата относительно природы заболевания.

Во-первых, утверждается, что болезнь представляет собой некую сущность, специфическую единицу, которую можно выявить по ее симптомам, но предшествующую им и в некоторой степени независимую от них; описывают шизофренический фон, скрытый за симптомами навязчивости; говорят о скрытом бреде; под личиной маниакального криза или депрессивного эпизода усматривают маниакально-депрессивную форму безумия.

Следом за этим предположением о сущности болезни и как будто для компенсации следующего из него уровня абстракции утверждается постулат натуралистический, делающий из заболевания ботанический вид; единство, которое приписывается каждой нозографической группе, охватывающей полиморфизм симптомов, можно уподобить единству биологического вида, определяемого по своим постоянным свойствам и разделяемого на подгруппы: так, раннее слабоумие подобно виду животного, характеризующемуся конечными формами своей природной эволюции и представленному в трех вариантах: гебефреническом, кататоническом и параноидном.

Если и можно определить психическую болезнь теми же концептуальными методами, что и болезнь органическую; если и можно выделить и объединить в группы психологические симптомы, подобно симптомам физиологическим, то именно благодаря взгляду на болезнь (психическую или органическую) как на природную сущность, проявляющуюся в специфических симптомах. Таким образом, между этими двумя формами патологии нет никакого реального единства, а объединяются они исключительно посредством указанных двух постулатов, то есть между ними существует абстрактный параллелизм. Однако вопросы целостности человека и его психосоматического единства остаются полностью открытыми.

* * *

Именно под влиянием этих вопросов изучение патологии перешло к новым методам и понятиям. Идея об органико-психологической целостности полностью лишает основания постулаты, возводящие болезнь в ранг специфической единицы. Болезнь как независимая реальность понемногу стирается, ей отказывают в роли природного вида с точки зрения ее симптомов и в роли чужеродного тела с точки зрения организма. На первый план выходит, напротив, идея о глобальной реакции индивида; болезнь больше не воспринимается как автономная реальность, возникающая на пересечении нормального функционирования организма и болезненного процесса; ее больше не считают бессмысленной паузой в развитии больного индивида.

Что касается области органической патологии, вспомним о роли, которую в настоящее время играют гормональная регуляция и ее нарушения, а также о признанной важности вегетативных центров, таких как область третьего желудочка головного мозга, которая управляет этой регуляцией. Мы знаем, сколь строго Лериш настаивал на всеобщем характере патологических процессов и на необходимости вместо клеточной патологии говорить о патологии тканей. Селье, в свою очередь, описывая «болезни адаптации», показал, что сущность патологического феномена следует искать в комплексе нервных и вегетативных реакций, которые представляют собой общий ответ организма на вторжение, «стресс», приходящий извне.

В сфере психической патологии та же важность придается концепции психической целостности; болезнь предстает как внутреннее изменение личности, распад ее структур, постепенное отклонение от нормального развития; у нее нет ни реальности, ни смысла вне структурированной личности. В этом направлении были предприняты усилия по определению психических заболеваний в зависимости от масштаба нарушений личности, и тогда проблемы психического были распределены по двум большим категориям: неврозы и психозы.

1. Психозы, нарушения личности в целом, могут содержать: нарушения мышления (ускоренная маниакальная мысль, которая течет, скользит по звуковым ассоциациям или игре слов; шизофреническая мысль, которая скачет, перепрыгивая через соединительные звенья, и движется с перерывами или по контрасту); общее изменение аффектов и настроения (обрыв аффективного контакта при шизофрении; мощная эмоциональная окрашенность мании или депрессии); нарушение контроля сознательных процессов, сопоставления различных точек зрения, изменение критического мышления (бредовая уверенность при паранойе, при которой система интерпретаций предвосхищает доказательства своей точности и остается непроницаемой для любых попыток ее оспорить; безразличие параноика к своеобразию его галлюцинаторного опыта, который для него имеет статус очевидности).

2. В неврозах, напротив, оказывается затронут лишь один сегмент личности: ритуалы обсессивных невротиков в отношении какого-либо объекта, тревоги, порождаемые определенной ситуацией при фобиях. Однако общий ход мыслей остается не затронут в своей структуре, хотя при психастении может замедляться; аффективный контакт сохраняется, хотя при истерии может усиливаться вплоть до внушаемости; наконец, невротик, даже демонстрируя помрачнения сознания, как в истерии, или непреодолимые побуждения, как в неврозе навязчивости, сохраняет критическую ясность в отношении своих болезненных проявлений.

В рамках психозов в общем различают паранойю и всю группу шизофрений с параноидным, гебефреническим и кататоническим синдромами; в рамках неврозов разделяют психастению, истерию, невроз навязчивости, тревожный и фобический неврозы.

Так, личность становится и элементом, в котором развивается болезнь, и критерием, который позволяет судить об этой болезни; она одновременно и реальность болезни, и ее мера.

В том, что понятию о целостности отныне отдается преимущество, мы видим возврат к конкретной патологии и возможность объединить в одно поле психическую и органическую патологии. Ведь в самом деле, обе в своей реальности обращены к одному и тому же человеческому индивиду, только с разных сторон. Не сливаются ли эти области познания, объединяя свои методы и свой объект, при появлении понятия о целостности?

Об этом свидетельствуют работы Гольдштейна. Изучая неврологический синдром, афазию, на границе медицины органической и психической, он отвергает как органические объяснения через локальное поражение, так и психологические интерпретации через общий недостаток интеллекта. Он показывает, что посттравматическое поражение коры головного мозга может трансформировать стиль реакций индивида на его окружение; функциональное нарушение изменяет адаптационные возможности организма и изымает из поведения возможность определенных ответов. Когда афатик не может назвать предъявляемый ему объект, но может потребовать его в случае необходимости, это связано не с дефицитом (психологическим или органическим нарушением), что можно было бы описать в рамках его собственной реальности; нет, это свидетельствует о выпадении определенного отношения с миром, некоей перспективы называния, которая, вместо приближения к объекту и его захвата (greifen), отдаляется от него, чтобы указать на него (zeigen)[6].

Вне зависимости от того, являются ли первые проявления болезни психологическими или органическими, она затрагивает общее положение индивида в мире; болезнь – не физиологическая или психологическая сущность, а общая реакция индивида в его психической и физиологической целостности. Таким образом, во всех этих недавних медицинских теориях можно вычитать единый смысл: чем больше мы рассматриваем человеческое существо как целое, тем больше рассеиваются реальности болезни как специфической единицы; и тем больше начинает доминировать – заменяя собой анализ