да упокоит Господь душу твоего нонно. А когда ты пошёл в ISA, вот тогда он бы гордился тобой так же, как когда-то своим отцом за дружбу с Муссолини.

Примерно тогда, когда Бобби подписался на работу в ISA, бабушка рассказала ему о своей уверенности, что правительство ведёт какой-то странный проект на острове Рингрок, который она видит из разных комнат своего дома с видом на озеро. Подозрительность у неё в крови, а ещё у неё почти сверхъестественный дар — чуять, когда люди из кожи вон лезут, лишь бы скрыть свои настоящие намерения. Бобби отнёсся к её словам всерьёз. За несколько лет он задействовал связи в ЦРУ и использовал своё положение в ISA, чтобы собрать слухи о Рингроке и превратить слухи в факты. После долгих манёвров в прошлом году он стал начальником службы безопасности проекта на Рингроке.

— У меня всё в руках, Нонна: самая большая история века — да что там, любого века, — и я могу выжать из неё огромную выгоду.

— Рассказывай.

— Инопланетянин. И не из какой-нибудь вшивой страны третьего мира, а с другой планеты.

Он выкладывает ей всё: что у него на флешках все записи по проекту, — и она слушает, затаив дыхание.

— Dolce bambino, мне не терпится услышать, как ты пустишь эту информацию в дело и сорвёшь самый большой куш. Но сначала я поставлю на стол баранину.

Баранина у неё — обжаренная на сковороде с ягодами можжевельника, поданная с дроблёным перцем и спаржей.

Пока они отдают должное лакомству на тарелках, Бобби говорит:

— Эксперименты, которые они ставят на Рингроке, опасны так, что умом не объять. Это безумие, работа невыносимых людей, которые считают, что ошибаться не могут. И вот что самое вкусное: год за годом президент лично следил, чтобы на проект шли всё большие суммы по закрытым статьям бюджета — миллиарды!

Бабушка Джана хмурится.

— Какой ещё президент?

— Соединённых Штатов. Он же...

— Дурак.

— Да.

— Но наш дурак.

— Ты же даже не голосуешь.

— И без меня украдут.

— Вот в чём дело, Нонна. После всего, что правительство натворило в последние годы, люди будут в ужасе, когда узнают, на какие безумные риски они идут с этим Молохом. В настоящем ужасе. У меня есть видео. После него вся ковидная истерия нескольких лет назад покажется ерундой. Это взорвёт нынешнюю администрацию. Если я дождусь, пока другая партия выдвинет кандидата, и потом приду с этим к нему или к ней — как ты думаешь, кто станет директором ISA после выборов в ноябре?

Улыбка бабушки Джаны от удивления и восторга так широка, что кусочек баранины выпадает у неё изо рта. Она хлопает пухлыми ладонями и объявляет:

— Ты! Ты станешь директором тайной полиции.

— Полутайной. Люди знают, что мы существуем, но не знают, чем занимаемся.

— Бобби, когда ты сядешь в это кресло, на этот трон, ты узнаешь все их секреты, всё про всех этих ублюдков, даже про президента, и тогда ты будешь ими владеть.

— И всё благодаря тебе, — говорит Бобби. — Всему, что ты для меня сделала, всему, чему научила.

— Я sopraffatta, — говорит она и промакивает глаза салфеткой, будто вообще способна плакать.

Позже, после салата, за десертом из пудинга из чёрного винограда и пончиков из рикотты, она говорит:

— Пообещай мне, dolce bambino.

— Что именно пообещать, Нонна?

— Когда узнаешь все секреты — правь железной рукой.

— Так и будет. Не сомневайся.

— Железной рукой, а не как какой-нибудь гарвардский маменькин сынок.

— Гарвардские мальчики — ещё те хищники, Нонна. Бессердечные, в спину бьют только так. И женщины тоже.

— Но внутри они всё равно слабые, — говорит она. — Не будь слабым.

— Обещаю, не буду.

— Ломай этих ублюдков, сладкий, гни их под свою волю.

Он разливает по стопкам граппу, они чокаются, и она снова промакивает сухие глаза, чтобы он видел: сердце у неё переполнено.

Жизни других

Если на миг Кэти кажется, будто дождь несёт их сквозь ночь и город, то это не дождь; и если кажется, будто их гонит ветер, то это не ветер. И движет ими не какая-то сила природы, а внутреннее принуждение, которое и возбуждает её, и пугает. Источник его — не мужество, хотя мужество здесь необходимо; или, по крайней мере, им нужна та дерзость, что рождается из страха оказаться трусом и зовётся мужеством. В разгар действия лучше не подбирать слов для причины их решимости идти на такую опасность: ни одно слово не будет достаточным, а любое слово только удешевит то, что они чувствуют, ослабит их возбуждение и усилит ужас.

Переулок выводит их с парковки через полквартала к улице, куда Зенон свернул после убийства полицейского. Решив, что он не повернул обратно к центру города, а продолжил идти на юг своей шаркающей походкой пугала, они не идут по тротуару, а выбирают середину улицы — так лучше видно всё впереди.

В этом квартале витрины постепенно уступают место жилым домам. После суровой зимы лиственные деревья, полосатые клёны, только-только и неуверенно начинают покрываться листьями. Там, где фонари поднимаются над нижними ветвями, по мостовой без толку скребутся тени, похожие на гротескных пауков со слишком большим числом ног, изломанных под странными углами. Зенона нигде не видно.

За следующим перекрёстком торговые здания исчезают совсем, и дальше стоят только дома, а деревья здесь уже в основном раскидистые хвойные — вечнозелёные заслоны, не дающие фонарному свету разливаться вширь и отдающие темноте ещё большую власть. Из этого мрака доносится ритмичный звук, похожий на погребальный звон буя, отмечающего ночью фарватер: плоский колокольный удар, каждый раз чуть иной. Ветер в грозу слишком порывист, чтобы выбивать такой ровный лязг, а в этот час на этих продуваемых улицах вряд ли кто-то, кроме Роберта Зенона, бродит пешком.

Плечом к плечу, с оружием наготове, Кэти и Либби быстро проходят через яркое пятно света на перекрёстке и входят в запах и тени шумящих сосен, где уже идут медленнее, насторожённо следя за всем, что движется в этой содрогающейся ночи. Опавшая хвоя образует под ногами шевелящееся, скользкое покрывало, а другие иглы, сорванные ветром, словно ломкие насекомые, бьют Кэти по лицу. Метрономический лязг продолжается — будто в огромной машине с уродливо перекошенными шестернями зубья нехотя сцепляются, выполняя какую-то тяжёлую работу.