сосны, похожий на запах тиса. В нескольких кварталах отсюда люди закона занимаются телом одного из своих, убитого и лежащего на мостовой, будто это ненужный обломок на поверхности общества, потерпевшего кораблекрушение, будто в этом теле никогда не жил разум с бесконечными возможностями. Так же лежал Ави на оживлённой городской улице, в солнечном свете без тени, с переломанным позвоночником и пробитыми жизненно важными органами, цепляясь за жизнь лишь затем, чтобы успеть попрощаться и получить от неё Обещание.

— Будь Зенон просто тем человеком, каким был всегда, или чем-то иным — милости быть не может, и это будет на нас, — говорит Кэти.

— Я знаю, — отвечает девочка.

— Тогда идём.

Часть восьмая

Гнездо

Гримм

Пока они с Либби идут по дуге мощённой булыжником подъездной дорожки, Кэти вспоминает, что где-то читала: дорога в Ад вымощена костями неверных священников, а путь освещают фонарные столбы, в которые обращены епископы, при жизни без раскаяния нарушавшие обеты и теперь вечно горящие. Она не понимает, почему в этот напряжённый миг ей приходит в голову такой мрачный образ, — разве что это предупреждение, предчувствие: этот дом окажется кратким и уменьшенным, но всё же настоящим преддверием Ада.

Под крышей портика они откидывают капюшоны, поднимаются по четырём ступеням и заглядывают через скошенные стеклянные вставки по бокам двери. За ней — просторный вестибюль, залитый светом огромной люстры с сотней длинных хрустальных подвесок, похожих на перевёрнутые обелиски: их пирамидальные кончики остры, как ледорубы, будто их можно одним щелчком высвободить, и тогда на незваного гостя обрушится смертоносный дождь. Справа изящная известняковая лестница с персидской ковровой дорожкой плавно уходит на второй этаж без промежуточной площадки, а прямо впереди коридор ведёт к закрытой двери в глубине дома.

Даже в нынешние времена — при росте преступности и повсеместной наркотической эпидемии — это всё ещё такой городок, где двери поколениями не запирали и до сих пор не запирают. В Америке уже не осталось места, настолько безопасного, чтобы Бивер Кливер мог кататься на велосипеде до вечера без риска быть похищенным, изнасилованным, обезглавленным и выброшенным на свалку. И всё же здешние люди не привыкли к регулярным зверствам, от которых в других местах их сограждане уже онемели, — к насилию столь жестокому, что оно кажется почти сатанинским. Кэти готова искать другой путь в дом — например, через незапертое окно, — но когда она пробует входную дверь, та открывается без малейшего скрипа протеста.

Они входят в вестибюль, закрывают за собой дверь и замирают, стекая дождевой водой под хрустальными кинжалами, отбрасывающими на бледный известняковый пол симметричные узоры серых линий. Дом построен так добротно, что голос бури едва просачивается сквозь стены, а ни один внутренний звук не подсказывает, куда ушёл Зенон и сколько ещё людей живёт здесь.

Справа, перед лестницей, открыта дверь в тёмную комнату. Если судить по красивому письменному столу, частично освещённому из вестибюля, это кабинет.

Резиновые подошвы их обуви тонко поскрипывают по известняку, пока они осторожно выходят из вестибюля, держа оружие двумя руками. Слева арка с многоярусным молдингом ведёт в просторную гостиную, которая, однако, заставлена крупными диванами, креслами и старинными итальянскими буфетами. Стены украшены картинами с видами знаменитых римских зданий в рокайльных позолоченных рамах, а комнату тепло освещают витражные лампы явно дорогого происхождения.

Персидская ковровая дорожка впитывает дождь, стекающий с них, и глушит звук размокшей обуви, когда они проходят мимо столовой, где сейчас горят лишь два бра Lalique. Шаг за шагом, пока буря за толстыми стенами словно немеет, пока ни единый домашний шорох не тревожит скопившуюся тишину, Кэти всё сильнее чувствует угрозу именно в этой тишине: это тишина слежки, будто цветы на обоях нарочно выведены так хитро, чтобы скрывать крошечные камеры, передающие их продвижение на экран, где улыбающийся наблюдатель ждёт подходящего момента, чтобы привести в действие устройство — сбросить на них тяжёлые сети или распахнуть люк и уронить их в огромную глубину мрака, где они окажутся среди костей тех, кто сорвался туда прежде.

Они подходят к распашной двери с нажимной пластиной из матовой нержавейки. Наверняка за ней кухня. Из-за двери просачивается более яркий свет, чем в коридоре, чётко очерчивая узкую щель между полотном и косяком. Но этот ясный свет не приносит с собой ни звука. Кэти смотрит на Либби; девочка кивает. Кэти, не отпуская винтовку, толкает дверь плечом и входит в комнату, где приятно пахнет чесноком, базиликом и свежим хлебом.

Кухня такого размера, с множеством приборов и обеденным столом, накрытым красно-белой клетчатой клеёнкой, — сердце дома. На большом островке стоит блюдо со свежими артишоками, ожидающими своей очереди, и миска крупных чёрных слив, дозревающих на виду.

Старая женщина — ростом около метра шестидесяти, весом, наверное, под сто килограммов — в короткорукавном платье до щиколоток из шелковистой ткани, с узором из синих и жёлтых птичек с розовыми ленточками в клювах. Волосы собраны в пучок, заколоты и дополнительно стянуты эластичной сеточкой, словно она уже собралась ко сну. Швы её домашних тапок на меху местами разошлись, и ступни будто выпирают наружу. Она стоит у островка, перед разделочной доской, режет и ест тончайшие ломтики пепперони. Рядом с доской — низкий стакан красного вина, а бутылка кьянти обещает добавку.

Она поднимает взгляд, когда Кэти и Либби входят на кухню, жуёт, глотает и говорит:

— Если у вас жалоба на Нино, то вы опоздали на сорок шесть лет. Этот чёртов поляк убил его и сделал меня вдовой ещё до вашего рождения.

Невозмутимость женщины слишком уж странная и слишком уж расчётливая, чтобы быть убедительной, и её выдаёт то, как она перехватывает нож — сжимает его в кулаке, будто надеется, что подвернётся случай пустить его в ход как кинжал.

Помимо распашной двери, на кухне ещё четыре, и это слишком много, чтобы одинаково внимательно следить за всеми. Одна — наружная, с четырьмя стеклянными вставками в верхней половине. Одна, вероятно, в кладовую, другая — в подвал, четвёртая — либо в гостевой туалет, либо на чёрную лестницу.

— Я вас, девочки, знаю? Ну конечно знаю.

— Где он? — спрашивает Кэти.

— Это мой дом... иногда. — Старуха оглядывается, словно в замешательстве. — А иногда как будто и не мой.

— Где Зенон?

Она хмурится.

— Это ещё что за Зенон?

— Роберт Зенон.

— Какой-то мужчина?

— Мы видели,