— Такой vecchia donna, как я, мужчина не нужен.

— Он опасен.

— Мужики — они все опасные.

— Он убил полицейского.

Старуха никак не реагирует на это признание. Она кладёт нож. Её внезапная, приторная улыбка почти убедительна — если бы не взгляд, острый, как у гадюки.

— Девочки, вы мои девочки? У меня работаете? Чего ночью работаете?

— Не покупаюсь я на этот старческий спектакль, бабуля.

— Если вы не мои девочки с работы, значит, вы гости. Ко мне теперь не так часто гости ходят, как раньше.

— Кончай вешать лапшу. Где он?

Старуха неодобрительно цокает языком.

— Какой грязный ротик. Иисус всё слышит, юная леди.

Она отворачивается от них и, шаркая, обходит дальний край островка, бормоча что-то по-итальянски.

— Что вы делаете? — спрашивает Кэти.

— Гостей надо принимать как положено, меня так мама учила.

— Стойте на месте.

Она останавливается и делает улыбку ещё слаще.

— Домашняя sbriciolona с бокальчиком vin santo... или, может, портвейна. Ну разве не чудесно?

И снова двигается.

— Ты достань красивые десертные тарелочки, с ажурным краем, дорогуша, и не забудь нарядные салфетки. Не бумажные — бумажные гостям не годятся. Ко всем надо как к capo di capi.

Пока Либби, прижавшись спиной к стене шкафов, пытается одновременно следить за четырьмя дверями, Кэти обходит ближний край острова, чтобы перехватить старуху.

— Может, у меня ещё свежая ciambella есть. Я её с анисом делаю, не лимоном. В сладкое вино макать — самое то.

Кэти преграждает ей путь, когда та тянется к жёлтому эмалированному хлебному ящику с откидной крышкой на столешнице между двумя холодильниками Sub-Zero.

— Послушайте, я не хочу делать вам больно.

С видом искреннего недоумения старуха говорит:

— Это мой хлебный ящик. Ты что, ciambella не любишь? У меня ещё crema fritta есть — или это пудинг из чёрного винограда? — в холодильнике. Я вчера сделала, если вообще делала... а может, уже съела.

Держа AR-15 в правой руке — палец на спуске, дуло у старухи под горлом, — Кэти левой открывает крышку. В хлебнице и правда лежит выпечка, на вид очень аппетитная, — а ещё пистолет девятого калибра.

— Серьёзно? Вы хотели в нас стрелять? С пистолетом против винтовки и дробовика?

Старуха изображает недоумение.

— Стрелять в кого-то ciambella? Я ни в кого никогда не стреляла из сдобного колечка.

Кэти вынимает пистолет из хлебницы. Отступает от несостоявшейся убийцы, вне досягаемости. Выщёлкивает магазин, убирает его в карман, вытряхивает патрон из патронника и тоже убирает. В островок встроен мусорный пресс, открывающийся ножной педалью. Кэти бросает разряженный пистолет в контейнер и захлопывает пресс.

— Роберт Зенон, — говорит она. — Он наверху? В подвале? Где именно? Не заставляйте нас обыскивать комнату за комнатой.

Лицо старухи — большой ком картофельного теста, из которого не вышло приличной ньокки, или, наоборот, его слишком долго месили, и теперь оно тяжёлое, грубое, неспособное принять форму хоть сколько-то аппетитной клёцки. Её чёрные глаза — словно мерзкая примесь, попавшая в тесто от какой-то крысы. Когда она теперь говорит — уже с ясной головой и без всякой маски, — слюна разлетается ядовитым туманом и пузырится на губах, будто это и вправду может быть яд.

— Вон из моего дома, сифилитная шлюха. Мне год понадобился, чтобы того польского ублюдка-латиноса в мясорубку пустили за Нино, но я своего добилась, и даже теперь, спустя столько лет, у меня всё ещё есть доля в деле и друзья где надо.

Кэти больше не может представить ни одного варианта того, как всё должно было развернуться после того, как они вломились за Зеноном в дом. Эта мерзкая старуха непредсказуема, и тот хаос, который она вносит в и без того адскую ситуацию, с каждой секундой делает их положение опаснее.

— Послушайте, успокойтесь. У нас к вам нет претензий. Этот тип убил копа. Правда убил. Буквально несколько минут назад. Зачем прятать убийцу? Кто он вам?

— Мой внук. Мой единственный nipote. Да мне плевать, хоть сотню грёбаных копов он бы перестрелял. Надеюсь, и вас прикончит, кем бы вы там ни были.

Либби, всё так же стоя спиной к шкафам и нервно следя за пятью дверями, говорит:

— Он не просто убил полицейского. Он не тот, за кого вы его принимаете. Уже нет. Теперь он чудовище.

Старуха в бессильной ярости хватает с острова крупную сливу, швыряет в Либби и промахивается.

— Ах ты, тупая соплячка. Ты чудовище. Эта сука с тобой — чудовище. Я чудовище. Мир полон чудовищ, и кто думает, что он не чудовище, — того первым сожрут живьём.

— Кэти, ради бога, скажи ей про Молоха, пусть поймёт, — говорит Либби.

Напряжённая, ожидая от старухи нового трюка с хлебницей, Кэти не сводит с неё глаз; когда Либби произносит «Молох», Кэти замечает дёрнувшуюся мышцу, раздувшиеся ноздри, расширившиеся глаза.

— Ты знаешь. Ты знаешь про Рингрок.

— Кто ты такая, чтобы знать? — требует старуха. — На кого-то важного ты не похожа. Надо быть кем-то, чтобы про такое знать.

— Он испорчен, заражён. Ваш внук. Он не тот, кем кажется. Это случилось за последние сутки, на моём острове, на Лестнице Иакова. На данный момент это самое успешное слияние.

С перекошенным от ярости лицом — а теперь, возможно, и от настоящей растерянности — старуха прижимает ладонь ко лбу, будто проверяет жар. Пытается провести рукой по волосам, забыв, что они заколоты, — сеточка пугает её, путается в пальцах. Она с тонким вскриком срывает её, словно на миг верит, что это живое существо, цепкий захватчик- насекомое из другого мира. Бросает на пол и дважды наступает.

— Срань господня! Глянь, до чего вы меня довели. Вломились сюда, как к себе домой, и довели меня до состояния.

Она смотрит исподлобья сквозь пряди, свисающие по лицу, как змеи Горгоны.

— Да что ты можешь знать о моём мальчике, умнике моём, кто он и кто не он? Ничего ты не знаешь. Мой Бобби слишком умный, чтобы заразиться. Ты просто тупая шлюха, вот ты кто.

Она отворачивается от Кэти.

— Вот, разыгрался у меня ишиас, будь вы прокляты. Разыгрался ишиас. Господи Иисусе, сесть надо. Что ж ты просто старуху в голову не пристрелишь — и дело с концом?

То, чему Кэти научилась у Ави за эти годы, вместе с