по ложбинам, бурый мох. Третьяк показал ладонью клин у выворотня. Мох слежался под телами в две лунки. Разлёжаны грамотно — лицом на тропу, спиной к выворотню, чтоб укрыться и видеть.

Так клал своих он сам. Так клал Кондратьева. Лицом на подход, спиной к чему ни попадя твёрдому.

— Свежее, — сказал Третьяк. — С ночи. До нас.

Воронин не ответил. Он разбирал лунки, как разбирают свою же работу. Двое легли с вечера. Грамотно. Перед собой держали — он повёл глазами по линии, куда глядели лунки, — держали мочажину. Ту самую низину под гривой, по которой он ходил всегда и по которой не прошёл сегодня. Лёжка смотрела точно на его тропу.

Третьяк водил ладонью дальше, перебирал мох пядь за пядью, как зимою прочёл бы свой путик по приметам. Показал: тут локоть, тут каблук, тут примята черника бортиком — клали оружие. Не пехота на привале. Пехота валится как попало, греется, гомонит. Эти легли тихо и легли надолго: подстелили лапник, окопали бы и снег, кабы он тут лежал. Залегли по уму, как залёг бы добрый зверолов на солонце, — и ждали зверя, который к солонцу придёт сам.

Третьяк ковырнул мох. Поднял на ладони окурок. Белый, с золочёным ободком. Чужой. Рядом, втоптанный, тусклый осколок зелёного стекла.

— Не наши тут курили, — сказал сибиряк. И, помолчав, ещё тише: — И не партизан. Партизан так не ляжет. Тут учёные лежали. Битые.

Воронин взял окурок. Покатал в пальцах. Сухой снаружи, бумага не размокла — лежал под телом, в тепле, до самого света. Не дозор: дозор ходит, мёрзнет, курит стоя, бросает где попало. Эти лежали на одном месте всю ночь, лицом на его дорогу, и докуривали в кулак, чтоб огонька не видать.

Их клали под него.

Не под всякого, кто полезет к складу. Под него — под того, кто пойдёт в обход открытого, по гриве, низом, кружным путём, не платя кровью за гладкое. Кто-то знал, что он пойдёт так, и лёг ждать ровно на его тропу. И просчитался на одно: на то, что нынче под коркой текло и он взял выше.

Сотня шагов. Один час. Мокрая мочажина.

Холод прошёл не по спине — по затылку, изнутри, сухой. Воронин держал в пальцах чужой окурок и стоял над пустыми лунками так, будто смотрел в собственный, заранее под него отрытый окоп. Кто-то лёг сюда не на «куда он ударит» — на «как он ходит». Не на замысел. На нрав.

Он оглядел лёжку ещё раз, быстро, по-хозяйски. Откуда пришли. Куда ушли. Волок от лыж, прихваченный настом, тянул от выворотня назад к грейдеру — к немцу. Ушли затемно, не дождавшись. Снялись перед рассветом, чтоб самим уйти по корке, пока держит. Считали час. Знали про корку. Положил их сюда не дурак и не служака для галочки — положил тот, кто землю эту читает не хуже, чем он сам, и оттого подобрался ближе всех за две войны.

— Не будут. — Воронин разжал пальцы, уронил окурок в мох. — Уже не догонят.

Сказал ровно. А сам слышал, как Лыков ловит в его лице то, чего там быть не должно. Отвернулся к гари, чтоб не ловил. Мальчишке знать рано. Да и поздно тоже — сказать всё равно нечего: ни имени, ни лица.

— Уходим, — сказал он негромко. — Гарь обходим низом. И впредь сюда не той тропой, что метили.

Группа поднялась. Третьяк затёр лунки подошвой, без приказа, по-таёжному, — чтоб и от чужого следа следа не осталось. Воронин кинул на затёртое последний взгляд и пошёл к реке.

* * *

К реке вышли по свету, на твёрдую землю — гребень за ночь стянуло намертво, держал.

Группа залегла в осиннике на днёвку. Сменялись, грелись телом, костра не жгли — всё как всегда. Воронин сел спиной к стволу, лицом на подход, и щёлкнул суставом большого пальца. Раз, другой.

Зимой, у моста под Знаменкой, он эту руку уже почуял. Тогда заметил гладкое — выметенный подход, прибранные фланги — и ушёл, и завёл на безымянного холодную папку в голове. С зимы он и жил против неё: путал тропы, клал ложные лыжни, считал, что водит охотника за нос. Считал, что выследил.

А выследили — его.

Это он перебрал теперь медленно, как перебирают разобранный затвор, и руки на коленях шли вхолостую, без затвора. Не повадку группы прочли — тропы он и сам менял. Прочли то, чего сменить нельзя. Корку под валенком давеча выбирал не ум. Ум был занят складом. Ноги сами свернули с текучего на твёрдое — прежде мысли, как отдёргивают ладонь от горячего, не успев понять, что горячо. Та же безымянная сила, что у моста за миг до расчёта отвела его от слишком гладкого. Не приём. Не выучка. Рефлекс ниже ума, вросший в самый сошник, — то, что в нём решает раньше, чем он сам успевает решить.

Вот это и срисовали. Куда он шарахнется не думая, если спугнуть. Зверолов знает не только лаз зверя — знает, в какую сторону зверь прыгнет с испугу, потому что прыгает тот всегда в одну, не выбирая. Спугни на гладком — метнётся в кружное, низом, своим. А в кружном уже легли и докурили в кулак.

И вот это было хуже всего, холоднее окурка. От пули он уходить умел — пуля метит в тело, а тело он уводил. Тут метили не в тело и не в замысел. Метили в то место в нём, которое и спасало его две войны, — в само «прежде мысли». Лыжи бросили за рекой. Натуру за рекой не бросишь: её носишь под кожей.

Спасла, выходит, не сноровка, не глаз, не папка. Спасла ломкая корка над мочажиной — что та сторона угадала всё прочее, а погоды не угадала. Случай. Грязь. На грязь дважды не понадеешься.

И ещё одно вставало боком, из прежней его выучки. Такого охотника, как этот, у него на курсах разобрали бы целой главой: как читают противника по повадке, не по донесениям; не где он, а каков он. Он сам когда-то такую главу читал, сидел в тепле, ставил на полях галочки. Красиво работают, думал. Теперь по нему самому, живому, писали ту же главу — по мху, по окурку, по лунке от чужого локтя, — и оценку ставили не на полях. Ставили жизнью, и пересдачи не было.

Он хмыкнул, недобро, второй