он не любил пуще пулемёта. Пулемёт бьёт, куда наведён; собака будит всех.

У выхода на гриву Дед провалился.

Не вскрикнул — Дед не кричал. Просто корка под ним хрустнула не так, и он ушёл по колено. Выдернул ногу, ушёл другой. Воронин поднял кулак. Стали. Дед выбрался назад на твёрдое, потоптался, потрогал валенок.

— Не держит, — сказал негромко, по-полтавски глотнув звук. — Низина. Сверху подмёрзло, под коркой — каша.

Воронин присел. Продавил наст ладонью. Под тонким ледком пальцы вошли в холодную грязь по второй сустав. Грива тянула низом, через мочажину; оттепель натекла сюда со всего ската и не стянулась. По его всегдашней тропе сегодня было не пройти.

Не потому, что опасно. Потому, что мокро.

Он прикинул на ходу. Выше, у гребня, лес реже, ветер выдул снег, земля каменистей — там подмёрзнет крепче. Лишних сорок минут и триста шагов вверх. К складу выйдут не в три, а к четырём. Впритык к темноте. Но впритык.

— Берём выше, — сказал он. — Под самый гребень. Третьяк, веди по камню.

Сибиряк без слова забрал круче в гору. Группа потянулась за ним — прочь от мочажины, прочь от набитой за зиму низом тропы, выше на сотню шагов и позже на час. Воронин не дал этому ни мысли. Мокрая низина, сухой гребень. Где течёт — не идём. Он переложил автомат на грудь и полез, считая шаги до склада. Голова была занята складом. Под ногами держало, и это было всё, что от земли сейчас требовалось.

Память подсунула некстати. Учебка, инструктор водит указкой по схеме: противник придёт по удобному, всегда по удобному, мину ройте на удобном. Здесь удобное было внизу. Здесь он от удобного ушёл вверх — по той одной причине, какую инструктор в схему не вписал. Потому что под ногой текло.

Склад открылся к четырём. С гребня, сверху.

* * *

Бывший разъезд. Три барака, обвод колючки, вышка. Воронин лёг за валун, взял в бинокль.

Немец стаскивал сюда мостовое имущество. Под летнюю тягу — это читалось с одного взгляда. Понтоны лежали штабелем, серые прорезиненные мешки, к ним брус, скобы, бухты троса. В стороне бочки, рядком, под брезентом: горючее для тягачей. Чужая рачительность. Всё уложено, всё пересчитано, всё ждёт сухой земли. Готовил, чем бросать мосты, когда грунт встанет.

Дорога эта пойдёт на юг. К Харькову, к Дону, к тому, чего здесь, под Издешковом, не чуял никто. Он смотрел на серые мешки и видел не мешки — видел переправы будущего лета, по которым покатит то, что покатит. Понтон под траки. Брус под колею. Всё это ляжет через реки там, южнее, и по нему пойдёт беда.

Здесь, на центральном, фронт встанет до самой осени. Большое будет не тут — большое будет на юге, и силы немец туда стянет, едва просохнет грязь. Понтонный парк под Издешковом был ниткой к тому большому. Малой ниткой, одной из тысячи. Но он держал в пальцах одну, до которой дотянулся.

Сжечь этот склад — оттянуть другое на день. Не повернуть. Оттянуть. Малое, какое под рукой. Он отнял у мысли лишнее и стал смотреть, как взять.

Снег у бараков был утоптан, чёрен от мазута. Колея от тягача вела к воротам и обрывалась — дальше распутица, дальше не возили. Значит, гарнизон малый, при складе, без подкрепления под боком. Под огнём растеряются. Главное — первые полминуты, пока не очухались.

Часовой на вышке, один. Двое у ворот. Смена ленивая — он засёк по огоньку папиросы, по тому, как тот ходит от ноги к ноге. Тыловая, распутицей разморённая охрана. Бочки с краю, к ветру. Понтоны глубже. Бить по бочкам — огонь сам дойдёт до резины, до бруса, до всего.

Он подтянул Гридю за рукав, чертил пальцем по грязи план барака.

— Заряд под крайнюю бочку, к ветру. Один. Хватит. — Стёр, начертил снова. — Дед — под вышку. Снимаешь часового, если шевельнётся, не раньше. Кондратьев, Третьяк — ворота на себя. Лыков, рацию не снимать, на отходе сразу даёшь своим: прошли. Десять минут. Дольше нельзя, светает.

— Сделаю, — шепнул Гридя. Длинный, нескладный, он уже крутил в пальцах обрезок шнура, как всегда перед делом. Руки у него жили отдельно, говорливые, как и он сам, только молчком.

Воронин стёр схему ладонью. Глянул на небо. Серое подмывало восток, времени было в обрез.

— Пошли.

* * *

Гридя взял проволоку за минуту. Прополз. Воронин видел в серых сумерках длинную тень у бочек.

Часовой на вышке зевнул. Отвернулся к реке.

Дед лежал под вышкой не дыша. Воронин считал про себя. Тридцать. Сорок.

Гридя поднял руку. Заложил заряд.

Пополз назад. У проволоки замешкался. Зацепил.

Тренькнуло.

Часовой обернулся. Крикнул в темноту:

— Wer da?

Дед встал из-под вышки. Один взмах. Часовой сложился через перила. Мягко. Без выстрела. Повис.

Гридя рванул шинель из колючки. Ржавый шип вспорол ладонь до кости поперёк — он этого ещё не почуял, почует на гребне. Кубарем — к своим.

— Горит, — выдохнул. И только тут глянул на руку, будто на чужую: перчатка из тёмного, тёплого. Сжал в кулак, чтоб не текло на снег, не оставить метки. Длинные говорливые пальцы впервые за дело молчали.

Сзади полыхнуло.

Бочка села огнём вверх. Столбом. За ней вторая. Жар толкнул в спину тёплой ладонью. У ворот ударил наконец немец — поздно, наугад, в зарево. Кондратьев дал короткую, отсёк. Третьяк дал две.

— Назад. К гребню. Все, — Воронин толкнул Лыкова перед собой. — Пошёл.

Понтоны занялись разом. Резина горела жирно, чёрно, с воем. Свет встал на полнеба. Группа уходила вверх по скату, в темноту, прочь от собственного костра. Тени бежали впереди — длинные, ломкие, через кусты.

Воронин оглянулся раз. Склад полыхал весь. Лето на юге стало на день дороже.

Он отвернулся и полез на гребень за своими.

* * *

Отходили не той дорогой, что пришли. Дважды одинаково он не ходил с зимы. Брали ниже, через ельник, на старую гарь, оттуда к реке.

И на гари Третьяк стал.

Он шёл головным — окающий, неторопкий — и вдруг опустился на корточки, без слова, как опускается зверь, учуяв. Воронин подошёл. Сибиряк водил ладонью над мхом, не касаясь, как водил бы над следом соболя.

— Лежали тут, — сказал тихо. — Двое. Может, трое.

Воронин присел рядом. Светало уже всерьёз, серым, и гарь проступала: чёрные стволы, палый ноздреватый снег