— Шестьдесят два, ну, если за лето ставки не поменяли.

— Не поменяли. Я это к чему: надо бы этой Гадине в партию вступить.

— Наверное, вы правы, но уж точно не сейчас. Я в следующем году еще раз в США кино сниму, миллионов на шестьдесят чистого дохода, а с партбилетом это проделать у меня не получится. Но вот после этого… скажем, перед Новым семьдесят первым годом, мы вернемся к этому разговору.

— То есть тебе какие-то деньги важнее…

— Стране важнее. Потому что на эти деньги какая-то Гадина столько всего очень нужного еще у буржуев закупить сможет… ладно, мы мнения свои по поводу высказали, в морду друг другу плюнули, утерлись и разошлись друзьями. Я тогда домой поеду, нужно к школе уже готовиться. И кино новое тоже снять определенно стоит, а вот что потом делать будем… я думаю, вам уже в деталях Владимир Ефимович все расскажет. Ну что, я пойду?

— Вот верно ты сказала: Гадиной родилась, Гадиной и помрешь. Но, все же замечу, нашей, советской Гадиной — и это радует, а так же вдохновляет. Иди, отдыхай, мы еще не раз встретимся…

Глава 16

Быстро же летит время: еще недавно я вошла в класс, где сидели пятиклассники, а теперь они уже в десятом должны были учиться. И хотя я уже год у них уроков не вела, все еще оставалась у них классной руководительницей: дети единодушно потребовали (даже не попросили) именно меня им оставить на классном руководстве. И Василий Матвеевич с ними согласился, хотя у него забот в школе более чем прибавилось, причем он мне в лицо сказал, что это случилось из-за меня. А случилась вещь для советских школ довольно необычная, по крайней мере в нашем городе впервые в школах не получилось из трех восьмых классов организовать два девятых: все дети (у нас в школе вообще все, а в других школах города подавляющее большинство) решили закончить десятилетку и не пошли в разные ПТУ. Не потому что все вдруг захотели стать инженерами или, не приведи господь, музыкантами, нет: они просто стали более ответственными, а я — вероятно по дурости своей — им внушила, что даже «токарь с десятилеткой в профессии будет гораздо профессиональнее токаря с восьмилеткой и ПТУ». И в принципе я была абсолютно права, если внимательно посмотреть на ближайшую перспективу: это только говорят, что на станке с ЦПУ может любой неуч работать, лишь бы руки у него не из задницы росли, но на самом деле для того, чтобы на таком станке работать эффективно, знаний требуется даже больше, чем может дать школа. Но как раз в девятом и десятом классах детей обучают в основном тому, как «правильно учиться» — и я сумела донести этот факт до детей (в том числе и откровенным читерством, предоставленным мне чучелкой), и дети меня не подвели.

Да, у довольно многих детей в школе дома все же с деньгами было очень напряжено, и раньше в ПТУ разные как раз уходили те, кто намеревался семье финансово помочь как можно скорее, но тут уже я частично проблему решила: все же школьников (и не только из «своей» школы) я активно к разным выступлениям (и для записи песен и музыки) привлекала, и всегда честно с ними гонорарами делилась. А еще я предоставляла возможность школьникам деньги заработать и собственным трудом: огромный подвал Дворца музыки уже превратился в очень продвинутое производство разных электронных изделий, и там дети могли себе приличную копеечку заработать честным трудом. А те, кто «не помещался» в этом подвале, работали в столярных мастерских, которые почти в любой школе имелись (это в основном для мальчиков было занятие), и в кабинетах труда, где уже девочки занимались кройкой и шитьем не ради удовольствия и отметок, а для того, чтобы все «мои» артисты были одеты в нужные для разных выступлений костюмы: ведь если можно швейный цех «Мосфильма» не напрягать, то этим действительно стоило заниматься.

Вот так потихоньку поменялся менталитет городских школьников, и меня радовало не только то, что дети с удовольствием для себя деньги зарабатывали, но и то, что теперь они уже перестали делить работы на «женские» и «мужские»: в «швейных классах» и мальчишки с удовольствием трудились, а в столярных мастерских девчонок уже было чуть ли не больше, чем мальчишек. Ну, с последним все было в принципе ясно: там же теперь не табуретки делали и «плечики» для одежды, а музыкальные инструменты — и если мальчишки пилили и строгали всякие электрогитары, то девочки аккуратно вырезали скрипки, альты и виолончели. Мальчишки тоже смычковыми занимались, но вот финишная доводка требовала очень много терпения и аккуратности — и вот это как раз у девочек получалось куда как лучше.

Забавно: заготовки для смычковых инструментов в четырех школах школьники делали, а вот все финишные работы проводились только в нашей. И забавным был не сам факт (понятно, что без меня дети приличный инструмент вряд ли сделают, несмотря на все старания), а то, что в городе это всеми воспринималось совершенно естественно. И столь же естественно Иван Петрович воспринимал и то, что в его мастерскую девочки приходили трудиться не только из нашей, но и из нескольких «совершенно посторонних» школ. Да, тут уже детей никто не делил на «своих» и «чужих», а разделяли их по тому, что они могут полезного сделать. Потому что для того, чтобы изготовить именно хорошую скрипку, мало терпения и аккуратности, тут еще и слух музыкальный нужен был, и еще что-то, что я охарактеризовала бы очень просто: талант. Поэтому клеили скрипки только три девочки, а заготовки «доводили» по моим указаниям еще пятеро, которые могли «руками почувствовать» дерево. А одна девочка, семиклассница Ира Кузнецова из школы напротив (то есть теперь уже восьмиклассница) даже могла очень неплохо довести детали до высочайшего качества и без моих указаний. И когда я уехала снимать кины в Америке, я ее и оставила в мастерской «за главную», а теперь Иван Петрович с легкой дрожью в голосе (от волнения) мне показывал, что девочки успели за лето сделать…

Ну, Ира меня порадовала: под ее руководством в