на хрен не сдалось, а я тут наведу свои порядки, — ухмыльнулся Кинг, и в глазах его плясали огоньки амбиций.​

В этот момент, смотря на этого пацана, Тим в здравом уме и твёрдой памяти, никогда бы не назвал его мужчиной. Несмотря на возраст.

Понял, что такого к власти подпускать нельзя. Он слишком хитёр, и порядка здесь не будет, несмотря ни на что ему он доверял в самую последнюю очередь. Сцепив зубы решая для себя, что тут в первую очередь дети оставшиеся без родных. Раненые судьбой. И они не пешки для чужих амбиций.

Они дрались буквально не на жизнь, а на смерть. Хотя правила это не предполагали, но Кинг рвался в бой с голодом пса, жадно, беспощадно, и в какой-то момент Тимофею это надоело. Ярость в нём полыхнула с такой силой, что при очередном ударе он не сдержался и ударил Кингу прямо в грудь.

Тот отлетел и пробороздил своим телом несколько метров вплоть до того момента, пока не врезался в трибуны, и сразу же отключился. Все замерли, ахнули, потому что это было слишком, слишком жёстко даже для таких боёв.​

Тимофей развернулся и пошёл к раздевалке, слушая крики и хвалу его победе. А ему было плевать, он пошёл в душ, обмылся от крови на уже заживших ранах.

Пока стоял под ледяным душем, боль полыхнула опять в груди, вода напомнила её слёзы, стекающие по лицу, и он со всей силы ударил в чёртов кафель раз, два, три.

Пока не потекли кровавые полосы из разбитых костяшек, и сука, ему выть и орать хотелось.

Ему было больно.

Одна такая маленькая девчушка смогла сделать ему больно. Вырвала его сердце и разорвала на мелкие куски своими маленькими ручонками. Забыть её, но он не мог… Не мог, а может, он просто этого не хотел.​

Выходя из душа, он поднялся к Степану в кабинет, и тот уже стоял там, но вместо разговора, передачи места начался совершенно другой. Тим не ожидал именно этих слов.​

— Ты знаешь, почему не пробуждённых соблазнительниц называют Искрами, Тим? — спросил Степан, закуривая, снимая с пальца кольцо главы карателей. Оно по праву сильнейшего теперь принадлежало Тиму, ведь он выиграл поединок. Заслужил этот титул, хотя сам особо не рвался к нему, потому что власть его никогда не интересовала.​

— Ну и почему?​

— Их воздействие видно, — протянул Степан, выдыхая дым, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Пока не пробуждённая, всё, на что она влияет, искрится и светится.​

— Это как? Я не видел, — нахмурился Тим.​

— А я вижу. Благодаря этому, — Степан показал на кольцо. — Ты помнишь тот случай, когда мы с тобой подняли сумку девушки, ты ещё мелкий был, и она хотела поблагодарить меня. Взять за руку. Но увидела кольцо скривилась, выхватила сумку и ушла. Ты тогда ещё сказал, что она хамка неблагодарная?​

— Помню, конечно, но какое это сейчас имеет значение? — Тим откровенно не понимал, какого чёрта здесь вообще происходит.​

— Дело в том, что ни одна уважающая себя соблазнительница никогда не пожмёт руку карателю с таким кольцом. На нём отпечаток души. Души миратворца. Это неприемлемо и ужасно. Но так создавались эти кольца. Сила в них просто непередаваемая. Это могущественное кольцо способно, даже при попадании просто в руку без того, чтобы его надеть, очень многое показать и рассказать. А вот если его надеть на себя, оно снимает вообще любое воздействие. Арбитры, соблазнительницы и даже видящие — никто не сможет повлиять на тебя и что-то о тебе узнать. Не просто так, Тим. Мы закон, а закон беспристрастен.​

Степан показал кольцо. Чёрное, каменное, с вырезанными на нём древними рунами забитыми блестящим крошевом. Словно стеклом.

Тим взял его, ощущая, как холодный камень лёг в ладонь тяжестью, неожиданной для такой маленькой вещи.​

Мужчина взял Борзова за плечи и развернул к зеркалу, которое висело на стене кабинета. И от увиденного у Тимофея дыхание перехватило.

От шока. Потому что то, что он увидел, было невозможным, нереальным, но при этом таким очевидным, что отрицать было бессмысленно.​

Он весь был покрыт светом. Тонкими, мерцающими нитями, которые опутывали его голову, шею, спускались по плечам, обвивали запястья, и даже сквозь тёмную футболку было видно яркое, пульсирующее пятно там, где билось сердце.

Свет этот был тёплым. Золотистым. Почти живым, из-за чего казалось, будто он дышит в такт его собственному дыханию, только у головы нити были чёрными, густыми, пульсирующими.​

— Это? — выдавил Тим, и голос его прозвучал хрипло, потому что горло сжалось от осознания того, что всё это время он носил на себе её прикосновения. Не зная. Не видя. Но чувствуя где-то на уровне инстинктов.​

— Это её касания, сплетённые в желания, — спокойно пояснил Степан, затягиваясь сигаретой. — Всё что угодно. Сознательно или нет, но она вкладывает в каждое прикосновение часть себя. Это оседло на тебе, что-то внушая.​

— Они... могут внушать желаемое через предметы? — пересохшими губами спросил Тим, и сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, потому что если это правда… То всё… Абсолютно всё становилось на свои места.​

— Да, могут, — кивнул Степан, и во взгляде его мелькнуло сочувствие. — Если предмет сияет, то на нём что-то есть. Чаще всего это предметы вроде железа, дерева, бумаги. Чем меньше предмет, тем больше шанс, что он внушит желаемое, потому что концентрация силы выше, плотнее, и сопротивляться ей практически невозможно.​

И Тим сорвался с места, даже не попрощавшись, потому что в голове пронеслась мысль. Яркая и обжигающая. Как удар молнии. Ему нужно было проверить, немедленно, прямо сейчас, иначе он сойдёт с ума от этого предчувствия.​

Он мчался домой на бешеной скорости, обгоняя машины, пролетая на красный. В ушах свистел ветёр, а в голове крутилась одна-единственная мысль — записка. Та, которую она оставила, когда ушла. Которую он хранил, как идиот, не в силах выбросить, хотя каждый раз, глядя на неё, чувствовал, как что-то рвётся внутри.​

Ворвавшись в дом, он поднялся в спальню, рывком открыл ящик тумбочки и достал измятый кусок бумаги, и надел кольцо, которое всё ещё было в его кармане, и посмотрел, и мир вокруг качнулся.​

С него слетело всё. Все желание её ненавидеть, вся злость к ней слетела к чертям, смятая его самосознание.

Дура, какая же она дура, думал он