Захлопнув дверь, я прижалась к ней ухом.

— Полегче, жеребец, — донёсся насмешливый голос одного из моряков. — А то как бы мереном не стал.

— Это ещё почему? — недовольно отозвался Джон Смолл.

— Так знамо же дело! Баба, поди, самого милорда. Как прознает, что ты к ней с цветочками повадился бегать, так рынду твою и оторвёт.

От взрыва хохота я аж невольно вздрогнула. «Нет, и эти туда же!» — мрачно фыркнула я. — «Мореманы, а сплетничают как бабки на базаре!»

Сняв с себя утеплённую пелерину, я убрала её в шкаф. Нет, мне льстило внимание моряков. Забавно наблюдать за них неуклюжими попытками обратить на себя внимание. Это было даже мило: люди, которые привыкли выносить на себе все тяготы морской жизни, внезапно становились уязвимыми, подчас беспомощными, когда дело касалось проявления заинтересованности к женщине. Каждый из них старался выглядеть приличнее, воспитаннее, мягче, но выглядело это со стороны подчас столь же нелепо, как медведь, пытающийся танцевать вальс.

И в этом было какое-то своё обаяние. «Свою натуру никуда не спрячешь», — подумала я. — «Но это как раз тот случай, когда даже попытки засчитываются. В конце концов, никто не знает, как правильно себя вести с человеком, который тебе нравится. Потому что страшно всё испортить и столкнуться с непониманием и, не дай боги, оскорблением и унижением. А этого мужская природа не выносит больше всего».

Первым, как и ожидалось, в кабинет влетел Джон Смолл с цветами. Рассеянно вручив их мне, он уселся в кресле и хмуро уставился на меня.

— Благодарю вас за цветы, господин Смолл. Нарциссы мои любимые цветы, — тепло улыбнувшись, я поставила цветы в вазу и села напротив него. Лицо Джона просветлело, он заметно расслабился, и я продолжила: — Стало быть, вы…

— Боцман «Морского Волка», миледи.

— Та-а-ак… А что вас привело ко мне?

Покраснев до корней волос, он уставился на собственные, изучая ногти с таким видом, будто впервые увидел их.

— Стыдно признаться, — бурчал он, — но меня мутит в каждом рейсе. В каждом, понимаете? Сто́ит выйти в открытое море, как желудок начинает кульбиты выписывать. А я — боцман! Пятнадцать лет в море! А меня выворачивает за борт, как последнего юнгу.

Он так отчаянно впился взглядом в мои глаза, что я невольно прониклась сочувствием к бедолаге. Представила, как этот здоровяк, который одной рукой может поднять бочку с ромом, а другой — скрутить в бараний рог корабельного хулигана, тайком блюёт за борт, молясь, чтобы никто не увидел.

— Господин Смолл, — я достала из ящика стола небольшой кожаный мешочек с камнем внутри, — вот вам амулет. Носите на шее, под рубахой, и ваш желудок перестанет бунтовать при первой же волне.

Он схватил амулет так, будто я вручила ему спасение всей его моряцкой карьеры:

— Благодарю! Вы не представляете, как мне это… — голос сорвался, и я заподозрила, что сейчас здоровенный боцман прослезится от облегчения.

— Только, — предупредила я, подняв указательный палец, — не пытайтесь проверять его эффективность, нажираясь в портовых тавернах до поросячьего визга. Амулет работает от морской качки, а не от содержимого вашего желудка после десятой кружки пива.

Боцман радостно кивнул и приложил кулак к сердцу.

— Миледи, а я хотел ещё… — он замялся.

Поняв, к чему он клонит, я покачала головой:

— За цветы спасибо, господин Смолл. Но я здесь работаю, а не личную жизнь устраиваю. Если у вас всё…

— Да-да, конечно, — здоровяк покраснел ещё больше и с ловкостью, которую не ожидаешь от такого огромного человека, ретировался из кабинета.

«Что ж, леди Миррен, такими темпами ты очень быстро выйдешь замуж. Даже несмотря на свою скандальную репутацию», — хмыкнула я, глядя на закрытую дверь. — «И можно будет послать к чёрту Рэйвена ван Кастера с его драгоценной репутацией».

Однако вместо облегчения, сердце защемило от тоски. Какая-то злая ирония вселенной — встретить того, кого любишь больше жизни, и так и не быть вместе.

Я тряхнула головой, прогоняя прочь неуместные мысли. В конце концов, жизнь не заканчивается на одном мужчине. Не он, так найдётся другой, рядом с которым я смогу почувствовать себя любимой. Благо недостатка в выборе не было, и это ещё один плюс моей работы.

Следующим оказался юный матрос с «Быстрокрылой». Щуплый мальчишка лет восемнадцати-девятнадцати, весь усыпанный веснушками, как небо звёздами. Он долго мялся у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Я… — начал он и осёкся. Уши заалели так, что их можно было увидеть за квартал.

— Ты, — подсказала я, указав ему на кресло.

Кивнув, он сел и принялся лихорадочно вытирать ладони о штаны.

— Я хочу…

— Хочешь, — терпеливо повторила я, борясь с желанием закатить глаза.

Боги, так и состариться можно, пока сие юное создание соблаговолит рассказать, зачем пришёл!

— Чтобы Мэри из «Весёлой русалки» обратила на меня внимание! — выпалил он одним духом, после чего покраснел ещё сильнее. Теперь он напоминал варёного рака, причём переваренного.

Я устало потёрла переносицу. Ну конечно! Любовь. Куда ж без неё! Ещё шапки снега не успели растаять, а весна уже ударила всем в голову.

— Молодой человек…

— Роджери, миледи.

— Роджери, — поправилась я и посмотрела на него с выражением измученной учительницы, которой в сотый раз задают один и тот же идиотский вопрос, — сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — гордо ответил он выпрямляясь. — Почти двадцать!

— Почти — это хорошо. Значит, ты уже достаточно взрослый и знаешь, что любовная магия в Норстрии запрещена. Это статья двести тридцать восемь Кодекса Магической Безопасности. Нарушение карается тюремным заключением на срок от трёх до пяти лет для обеих сторон — и для ведьмы, и для заказчика. Хочешь провести свою цветущую молодость, добывая драконье серебро в каменоломнях Чёрных Топей?

Мальчишка побледнел так быстро, что веснушки на носу проступили коричневыми кляксами на фоне белизны кожи.

— Н-нет, — пролепетал он.

Я мягко улыбнулась, глядя на его несчастное лицо.

— Слушай, Роджери, если тебе нравится эта Мэри, то просто