И в голову, словно по чьему-то злому умыслу, тут же вполз голос — вкрадчивый, трусливый, тот, который он ненавидел больше всего.

«Они пришли. Что теперь? Флота нет. Стены — не преграда, ты сам знаешь. Цепь — посмешище. Что ты будешь делать, повелитель мира?»

— Замолчи, — прошептал он едва слышно.

Но голос не замолчал. Он всегда оживал в такие минуты — когда страх брал верх над гневом, когда реальность оказывалась сильнее веры в божественность своего происхождения.

«Пошли к ним послов. Выясни, чего они хотят. Может, им нужно золото? Или земли? Или просто признание? Отдай им это. Откупишься. Сейчас не время для гордости».

И тут же, перебивая, вскипел другой — тот что привык повелевать, что сжигал болгарские крепости и ослеплял тысячи пленных. Грозный, бесстрашный, истинный василевс.

— Откупиться⁈ Перед кем? Перед варварами? Перед горсткой выскочек, которые посмели явиться к моим стенам? Собрать флот! Поднять гвардию! Я сам поведу их в бой! Я — помазанник Божий, я не склоняюсь ни перед кем!

«Твой флот на дне. Твоя гвардия — горстка уцелевших. Ты видел донесения. Ты знаешь, на что способно их оружие. Один залп — и от твоего дворца останутся руины. Ты хочешь этого?»

— Я не унижаюсь перед варварами!

«А ты предпочитаешь умереть? Позволить им сжечь Константинополь? И что потом? Кому достанется империя? Твоему племяннику? Зое? Или этим дикарям?»

Голоса спорили, рвали сознание на части. Логофет, так и замерший у двери, смотрел на своего повелителя с тревогой — он не в первый раз видел, как тот разговаривает сам с собой, но чтобы так эмоционально — такое было впервые.

Наконец василевс повернулся к слуге.

— Отправить к ним послов. Пусть встретят их, узнают, чего они хотят, зачем пришли. Любой ценой выясните, что им нужно. Если хотят золота — предложите золото. Если хотят земель — предложите земли.

— А если… — логофет хотел что-то сказать, но василевс перебил его.

— И пусть готовят дворец на случай, если переговоры зайдут в тупик и мне всё же придётся их принять. Но сначала — послы. Действуй.

Логофет поклонился и исчез. Василевс остался один. Он снова повернулся к окну и долго стоял, глядя на море. Всего каких-то шесть вымпелов, ничтожное число. А он, повелитель половины мира, не мог ничего сделать.

Девятиэтажники же не знали ничего о терзаниях помазанного монарха. Им было невдомёк, что за высокими стенами, человек, называющий себя наместником Бога, и страдающий раздвоением личности, мечется между страхом и гордостью, разрываясь на части. Они видели только то, что видели: огромный город, куча кораблей, и башни утыканные катапультами.

И от этого, конечно, было не по себе. Не то чтобы страх, но и не то чтобы совсем без него. Всё-таки переть напролом против такой силищи — не каждый день случается. Но, понятно, виду никто не показывал, скорее наоборот, все были воодушевлены и мотивированы. Сергей с Бородиным выглядели спокойными, остальные же, глядя на хладнокровного морского дьявола — так называли за глаза Бородина, и насвистывающего какую-то песенку воеводу — Сергей свистел «в траве сидел кузнечик», вообще не переживали. Если начальство излучает такую уверенность, то им-то чего париться?

Сергей перехватил взгляд Коляна. Тот, стоя у фок-мачты с самокруткой в зубах, подмигнул ему и показал большой палец. Мол, всё путём. Сергей кивнул в ответ и снова уставился на город. Где-то там, в лабиринте его улиц, сейчас суетились послы, торопясь загрузиться на галеры, чтобы отправиться навстречу заходившей в бухту эскадре.

Шли не спеша, держась на приличном расстоянии от берега. «Варяг» первым, за ним, чуть отстав, «Зоркий» и «Справедливый». Строй замыкали драккары. Шлюп-разведчик остался позади, чтобы сбежать и передать весть, на тот случай если задуманное пойдет не по плану.

Первым галеру заметил Сергей. Она вышла из-за мыса, развернулась и направилась прямо к флагману. На носу, над мачтой, развевался белый флаг. Он поднёс бинокль к глазам.

На носу галеры стояли двое. Оба в белых туниках с пурпурными полосами. Один — грузный, седобородый, с массивной золотой цепью на груди. Второй — помоложе, сухощавый, с нервным, дёрганым лицом и бегающими глазами. Оба явно нервничали. Толстяк то и дело вытирал лоб платком, хотя солнце ещё не начало припекать. Худой безостановочно теребил край своей туники.

Галера легла в дрейф, не доходя метров двухсот до «Буревестника». С неё спустили лодку, загрузив на нее четверых гребцов, и этих в белом. Судя по всему — послов.

Расстояние небольшое, лодка шла споро, и вскоре послы полезли на борт. Толстяк пыхтел, хватаясь за поручни, худой помогал ему. Оказавшись на палубе, они замерли, оглядываясь. Обстановка им была непривычна.

Сергей шагнул вперёд, и пристально уставился на гостей.

Те приблизились еще на шаг. Остановились. Представились на славянском.

Сергей, обрадовавшись что переводить не придется, кивнул в ответ, и не тратя время на этикет, сразу взял быка за рога

— Когда солнце встанет в зенит, похищенные вами люди каменной крепости должны быть доставлены на этот корабль. Если нет, передайте вашему василевсу, пусть пеняет на себя.

Толстяк открыл рот. Худой издал какой-то сдавленный звук. Никто и никогда не смел угрожать помазаннику Божьему, пусть и через его представителей. Это было немыслимо. Но человек, стоявший перед ними, явно не шутил.

— Мы… мы передадим твои слова, — выдавил наконец толстяк. Голос его дрожал. — Но мы должны…

— Ничего вы не должны, — оборвал его Сергей. — Время пошло. Идите.

Послы попятились, наткнулись на «волков», развернулись и почти бегом бросились к трапу, откуда резво попрыгали в лодку.

Бородин, внимательно прислушивавшийся к разговору, дождался, пока посудина с переговорщиками отойдёт на достаточное расстояние, и негромко спросил:

— Не слишком?

Сергей мотнул головой.

— Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, но про себя отметил: да, это была импровизация. Тему ультиматума обсуждали не раз, и на совещаниях сходились к более мягкому варианту — мол, запросить переговоры, выяснить, что известно василевсу, попробовать договориться. Но сейчас, глядя на сытые, холёные лица послов, на их бегающие глаза и дрожащие пальцы, Сергей вдруг понял: с этими мягко нельзя. Они привыкли к обтекаемым фразам, к долгим дипломатическим танцам, к тому, что любое требование можно обернуть в красивую обертку и отложить на месяц. Если бы он сейчас заговорил иначе — они бы заулыбались, закивали, пообещали «рассмотреть в ближайшее время» и уплыли бы обратно с чувством выполненного долга. А потом началось бы: «завтра», «после праздников», «василевс болен», «нужно посоветоваться с синклитом».

Нет уж.

К тому же,