Сергей опустил бинокль, вскинул руку и резко махнул:

— Огонь!

Колян и Лёха обернулись. Переглянулись. Колян вытер пот со лба, поправил сползшую на ухо бескозырку, и оба, не сговариваясь, покрутили пальцами у виска. Потом заржали — беззвучно, но так заразительно, что Сергей проснулся.

В каюте было темно. За иллюминатором — ночь, на соседней койке прихрапывал Колян. Сергей нащупал на столе флягу, напился, потом резко сел. Получается, проспал прилично. Лёг, едва отплыли, ещё до обеда, а теперь — он глянул на часы — половина первого. Натянул сапоги, накинул плащ и вышел на палубу.

Ночь была лунной. Погода теплой. Видимость отличной. Вахтенные заметили его, но виду не подали. Сергей прошёл к борту, оперся о фальшборт и задрал голову.

Звёзды здесь были не такие, как в его прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, даже в ясную ночь видно было от силы пару сотен — остальное съедал свет городов. Здесь, в десятом веке, небо было чёрным, глубоким, бездонным, и звёзды висели в нём, как гроздья винограда. Млечный Путь перечёркивал небосвод широкой, неровной полосой, и в нём тонули тысячи мелких огоньков — мелких, как пыль, и ярких, как маяки. Созвездия были те же, что он помнил с детства: Большая Медведица, Полярная звезда, Кассиопея. Но здесь они казались ближе и резче, словно в планетарии.

Романтиком Сергей никогда не был, предпочитая реализм, но здесь и сейчас даже почувствовал что-то такое, от чего защемило в груди. Грусть? Сожаление? Он не знал. Просто как-то не по себе стало, от ощущения себя на фоне бесконечной глубины космоса. Он со школы помнил — вселенная бескрайна и бесконечна, никогда не рождалась и никогда не умрет.

А он, Сергей Николаев, капитан запаса, — всего лишь пылинка. Даже не пылинка — атом. И всё, что он делал, всё, ради чего жил, все эти бои, смерти, победы, — всё это, по большому счёту, не имеет никакого значения. Звёздам всё равно, кто победит: он или василевс, девятиэтажка или империя. Они будут светить и через тысячу лет, когда от их девятиэтажной крепости не останется и следа.

Но странное дело — от этой мысли ему не стало хуже. Скорее наоборот. Если всё так мелко и ничтожно, если жизнь — всего лишь миг между двумя безднами, то этот миг нужно прожить правильно. Как? Он не знал. Наверное просто делать то, что должен.

Он ещё раз оглядел небо, нашёл Полярную звезду — она висела ровно над кормой, там, где осталась девятиэтажка, — и кивнул своим мыслям. Путь на юг лежал прямо по курсу, впереди, где над горизонтом уже поднималось созвездие Ориона.

Постояв, разглядывая яркие звезды ещё около часа, Сергей пошёл в каюту.

Матросы спали в гамаках, подвешенных между бимсами. На ночь их растягивали в два яруса, и в проходах приходилось пробираться боком.

Канониры ночевали прямо у своих орудий, расстелив на палубе войлочные маты. Возле каждой пушки, в специальных гнёздах, стояли банники, прибойники, зарядные кокоры. Под рукой — ведро с водой и ящик с песком на случай пожара.

Абордажная команда, полусотня «волков» Бабки, спала отдельно, в кормовом кубрике, ближе к офицерским каютам. У них были не гамаки, а деревянные рундуки, застеленные всё той же овчиной. Вдоль стен, в пирамидах, стояло оружие: алебарды, абордажные сабли, топоры. Щиты были составлены в углу. Тут же — пара бочонков с водой на случай пожара. «Волки» и спали, и ели, и точили свои клинки здесь же, в этом кубрике, и посторонним туда вход был заказан.

Сергей миновал их дверь, за которой густо храпели, прошёл дальше и толкнул дверь своей каюты. Колян по-прежнему спал, отвернувшись к переборке и натянув одеяло на голову. Сергей стянул сапоги, скинул плащ и лёг, чувствуя, как волна мерно поднимает и опускает корпус. Он ещё долго лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как скрипят шпангоуты, как переговариваются наверху вахтенные, как плещет за бортом вода.

А за тысячу километров, не спал василевс.

Он сидел в прозрачной воде порфирной купальни и смотрел на поднимающийся к потолку пар. Слуги давно ушли, появилось время подумать.

Люди из каменной крепости.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как первые донесения легли на его стол? Год? Два? Он уже сбился со счёта. Сначала поползли слухи, потом началась паника среди купцов, и почти сразу же горящие дромоны его флота.

Злясь, он сжал кулак под водой, понимая что ему вообще не пристало об этом думать. Он ведь даже не человек, он помазанник Божий. Наместник Христа на земле. Правитель единственной истинной империи. И какие-то варвары, какие-то выскочки с громовыми палками, смеют бросать ему вызов?

Покраснев от злости, он шумно выдохнул, хорошо понимая что гнев плохой советчик. Нет, так не пойдет, надо успокоится.

Но как же тут успокоиться? Ладно бы хоть какой-то паритет, но ведь нет! Его личная гвардия, нотарии, лучшие из лучших, полегли в степи. Его флот, собранный с таким трудом, превратился в груду обугленных досок. Херсонес, древний, неприступный, сдался без боя. А цепь? Проклятая цепь, которую эти дикари взяли как трофей, как сувенир. Он представил, как они смеялись когда воровали ее, и заскрипел зубами.

Но даже не это было страшнее всего.

Страшнее всего был прецедент. Одна крепость, одна горстка людей — против всей мощи империи. Что подумают архонты? Что подумают фемы? Что подумают болгары, арабы, печенеги? Если кто-то может безнаказанно жечь ромейские корабли и брать ромейские города, то завтра взбунтуются все. Империя рухнет даже не от меча, а от одной простой мысли что она больше не непобедима.

Он открыл глаза. Посмотрел украшающих свод купельни архангелов.

А что, если… это знамение? «Ибо восстанет народ на народ и царство на царство…» Их крепость — как Вавилонская башня, только брошенная с небес. Громыхаюшие палки после которых только смерть, летающий на невозможные расстояния огонь. Разве это по силам смертным? Может, это предвестники конца? Может, сам Господь послал их, чтобы покарать империю за грехи?

Он рывком сел, вода плеснула через край. Нет. Так нельзя. Нельзя даже допускать такие мысли. Он — василевс. И он не может позволить себе страх. Страх — для простолюдинов, для черни, что шепчется на рынках. Его дело — действовать.

Лёгкий шорох заставил его обернуться. В дверях, склонившись в поклоне, стоял паракимомен — евнух-камергер, единственный, кому дозволялось входить без доклада. В руках он держал свиток с императорской печатью.