Отец радостно бросился к открывшейся двери, обнял Андрея, припал головой к жесткой шинели. Потом слегка отстранил его, всматриваясь с жадной надеждой.

Андрей мало изменился. Только, может быть, стал еще выше, и в черных больших глазах притаилась немая боль.

Сергей Федорович впился пальцами в плечи сына, приблизив его лицо к своему, крикнул отчаянно:

— Андрей! Андрюшенька! Неужели ничего не слышишь?

Юноша только прикусил губу.

…Невесело потекли дни в доме учителя Сергея Федоровича Карташева. Сам он с утра до позднего вечера был в школе. Андрей вел немудреное хозяйство, стал замкнутым, чуждался прежних товарищей, старался как можно меньше быть на людях, все свободные часы проводил за чтением.

Есть горе, которое со временем словно бы отвердевает и камнем ложится на сердце. Придя однажды незамеченным домой, отец увидел, что Андрей пытается сыграть на память какую-то сонату; но скоро он безнадежно опустил пыльную крышку пианино. Он сидел поникший, безжизненный, с тусклым взглядом когда-то выразительных глаз, и сердце разрывалось у отца от сознания беспомощности. Понимал: надо Андрея научить что-то делать руками, примирить его со сроим положение. Но чем, как вернуть ему жажду жизни? Недавно Сергей Федорович нашел в книге несколько листков, исписанных рукой сына:

«Свою недолгую жизнь я невольно делю на две части: до и после того дня у одесского лимана, когда бежал впереди роты с одним желанием — отвоевать, отвоевать у врага родную землю. Потом — яркая вспышка, оглушительный взрыв, расколовший небо и землю, и темнота… и тишина, в которой остался навсегда.

Навсегда!.. Страшное это слово. Все, чем жил, стало далеким и невозвратным. Сколько раз, сидя в окопе, думал о желанном часе, когда вновь войду в притихший класс, увижу детские глаза, расскажу о мужественном Тарасе-кобзаре…

Вот на партах белеют тетради… взоры детей пытливо обращены ко мне: „Какую тему он сейчас даст?“ Словно дятлы клювами, застучали перья о чернильницы… Как разны эти милые, близкие, маленькие люди. Девочка с длинными русыми косами пишет быстро-быстро. Вдруг останавливается, откидывается на спинку парты, что-то возбужденно шепчет, трет переносицу и, счастливо улыбаясь, снова с жадностью припадает к тетради.

Не по годам рослый, парень, видно, плохо знает материал, старается подглядеть в учебник и делает при этом подозрительно безразличное лицо. Он незаметно наблюдает за мной, выжидает, когда повернусь к нему спиной…

Звонок… Взмахивая синими крыльями, ложатся тетради на стол. Кто-то спешит дописать последнюю фразу, кто-то, сдав работу, успел заглянуть в учебник и, пытаясь схитрить, обращается ко мне: „Ой, промакнуть забыл!“

Это было давно. А теперь радость любимого труда навсегда утеряна… С детских лет мечтал стать учителем, достиг мечты и на взлете упал. После того дня у лимана…»

* * *

Впервые Андрей увидел эту девушку у почтамта.

Он подошел к ящику бросить письмо, и руки их встретились. Девушка подняла на него светло-синие с золотинкой глаза, почему-то покраснела и, быстро опустив письмо, стала удаляться. А юноша продолжал стоять с письмом в руке и, глядя ей вслед, просил: «Оглянись! Только оглянись!»

На повороте улицы она… оглянулась. И все вдруг окрасилось в новый цвет — радости. Да, радости! Как не замечал он до этого, сколько на свете интересного! Вон прошел чудак в сапогах и шляпе, пробежала белая собачонка с пятном на глазу, похожим на повязку; вышел из подъезда мужчина с бледным лицом, тщательно выбритой головой и… густыми усами.

Да он, Андрей, еще богач, богач — он может видеть все это. За широким окном парикмахерской в кресле сидит толстяк с молитвенным выражением лица… Влажнеют крыши домов… Мальчишки давятся зеленой, кислой алычой… Рядом с трамваем мчится грузовик с прицепом. На бревнах прицепа восседает парень с чубом, выбивающимся из-под козырька армейской фуражки. Молоденькая кондукторша высовывает голову из окошка трамвая. Парень на бревнах с деланным испугом выхватывает из кармана гимнастерки замусоленную бумажку. По движению его губ Андрей догадывается, парень озорно кричит кондукторше:

— Постоянный!

И тогда приходит мысль: «Еще не все потеряно. Можно научиться слышать по движению губ. Научиться языку мимики, жестов и преподавать в школе глухонемых. — От радости перехватило дыхание. — Можно… можно…» Это возникло как спасение. И рядом другая мысль: «Она оглянулась». Возле своего дома Андрей задумал: «Если раскурю на ветру папиросу единственной, оставшейся в коробке спичкой, все будет хорошо. — Спичка сначала разгорелась ярко, но неожиданно потухла. — Ерунда, все зависит от меня».

* * *

Он встретил ее через неделю. Они оба смущенно покраснели и поклонились друг другу. Скоро он знал, в какой час и где проходит она, и встречал ее часто. Девушка улыбалась ему, как знакомому, глаза ее светились ласково. Тогда он решил, что это нечестно, что он обманывает, и после мучительных колебаний неловко передал ей на улице письмо.

«Я глухонемой! — безжалостно писал он. — Разве имею я право на счастье хотя бы издали видеть вас?..»

Как ждал он следующей встречи, чтобы в глазах прочитать ответ, ждал и боялся.

Андрей истязал себя занятиями, учился понимать отца по движению губ, стал лечиться. Он твердо решил возвратиться в строй.

Девушка сама подошла к нему на улице, взяла его руку в свою и о чем-то быстро, будто успокаивая, заговорила. Он только понял — ее зовут Леной… Она спохватилась, вспомнив, что он не слышит, и умолкла.

Жалость и сострадание, ненавистные жалость и сострадание прочел Андрей в ее глазах.

Пальцы у нее длинные, тонкие. Они жгли его ладонь. Андрей вырвал свою руку и, не оглядываясь, пошел прочь. Хотелось бежать, но свинцом налились ноги и мучительно гудела, раскалывалась голова…

* * *

Однажды осенним вечером Сергею Федоровичу удалось убедить Андрея пойти в гости. У знакомого учителя собирались близкие друзья, устраивали скромные проводы его дочери, уезжающей в московскую консерваторию. Не желая огорчить отца отказом, Андрей согласился. С опущенной головой шел он улицами города, не замечая, как розовело небо над черными верхушками деревьев, как девочка на высоком балконе бросала по ветру клочки ваты, и ласточки проворно подхватывали их на лету; не видя водянистых канн, утративших яркость, не ощущая запаха речной травы. Все это сейчас было не для него. Неотступное желание преследовало, жгло, мучило: «Слышать! Слышать! Как хочется слышать. У Лены, наверно, нежный голосок… Как звучал звонок в школе? А если перевести звуки в краски? Вот тупой звук?.. Его можно обозначить цветом свинца. В тупой мысли, тупом выражении лица проступает плоская ограниченность, придавленность, а тупая боль — свинцова. Пронзительный звук можно сравнить с металлически-белой