Строгие глаза - Борис Васильевич Изюмский

Борис Изюмский

Строгие глаза

НОВЕЛЛЫ

Строгие глаза

Я сначала удивлялся: чем подчинила себе этот горе-класс преподавательница математики Майя Григорьевна?

Тоненькая, с волосами цвета начищенной меди, в белой шелковой кофточке с короткими рукавами, из-под которых желтеют конопушки на руках, она никак не походила на замужнюю женщину, хотя уже года три была женой секретаря райкома комсомола.

Но чем внимательнее присматривался я к Майе Григорьевне, тем яснее мне становилось — она покорила класс своей влюбленностью в школу, бескорыстной заинтересованностью всем, что касалось детей.

Вы, наверное, знаете этот довольно распространенный тип учителей, фанатически преданных своей профессии? Они ни о ком другом, кроме учеников, не могут говорить, думать, а кое-кому кажутся даже людьми скучноватыми, ограниченными. Дети же очень быстро улавливают подобную преданность и чаще всего эгоистически принимают ее как должное, само собою разумеющееся.

Как бы то ни было, но седьмой «Д» — буйный, своевольный, характером похожий на необузданного степного конька-подлетку — присмирел в худеньких, решительных руках Майи Григорьевны, стал говорить о себе не без гордости, что «д» — это значит дружный и он еще покажет, на что способен.

И, действительно, он стал лучше всех других классов.

…Когда трагически погиб муж Майи Григорьевны (он на мотоцикле врезался в идущий навстречу грузовик), класс переживал горе вместе со своей учительницей, и, казалось, их душевная связь достигла нерушимой крепости.

И вдруг… Ох, эти вечные «вдруг» в школьной жизни.

Спустя месяц после похорон мужа Майи Григорьевны седьмой «Д» взбеленился. Я употребляю это малолитературное выражение потому, что никаким иным не смогу точнее выразить его возмутительное поведение. Знаете, полный «набор» ученических бесчинств. Здесь и хоровое мычание на уроках безвольного учителя рисования Игната Ивановича, и беготня по партам в перемену, и отказ, всем классом писать контрольную по химии под тем предлогом, что, видите ли, «на этой неделе уже была контрольная», и до бесстыдства доходящие подсказки на уроках… Но особенно выказывали они свое пренебрежение, даже презрение… Майе Григорьевне.

Нет, это делалось не прямо — не такой она человек, чтобы разрешить подобное, — а проступало «между строк» в той изводящей неторопливости, с которой плелся к доске отвечать вызванный, в издевательском равнодушии, с которым заявляли о неподготовленном задании, в том отсутствующем выражении глаз, что постоянно стала замечать учительница во время своих уроков.

Что же произошло?

Вы, верно, и в семье подобное встречали. Неожиданно пролегает между родителями и ребенком отчужденность, и уже изучающе холодно глядят вчера еще полные тепла, а теперь настороженные глаза, и от этой настороженности становится не по себе.

Сначала Майя Григорьевна удивилась. Потом оскорбилась, встревожилась и начала искать объяснение. Но попытки ее вызвать класс на откровенность наталкивались на ту, ранее не известную ей, глухую стену недоверия, какую умеют порой — решительно и непримиримо — возводить дети между собой и взрослыми.

И вот пришла ко мне — своему директору. Пришла какая-то встрепанная, с немой болью, застывшей в глазах. Судили мы рядили вместе: может быть, была невнимательность? или, что еще и того хуже, несправедливость? та невольная несправедливость, что глубоко ранит детскую душу?

Молодая учительница сцепила на коленях тонкие пальцы, горестно сжала губы:

— Может быть, Степан Иванович, может быть! Но если даже предположить это… Неужели все, что нас связывало, было так непрочно? И можно с такой легкостью наплевать в душу?

Ну, что я ей мог сказать? Сами посудите — что?

Признаюсь, этот замысловатый ребус долго не давал мне покоя, но я понимал — специальными дознаниями да выпытываниями ничего не добьешься, тут только случай может прийти на помощь. Так оно и получилось.

Учился в седьмом классе «Д» один мальчонка — Слава Лагунов. Лицо круглое, глаза синевато-серые, ясные. В них, в этих глазах, он до самого душевного донышка проглядывался, а на донышке — честность необычайная.

На иного ребенка смотришь и никак не можешь представить, каким он будет через тридцать-сорок лет? А вот Славу я представляю ясно: крепышом таким, с волевой складкой губ, со светлой копной волос над широким лбом, с решительным вырезом ноздрей. Такого сломить можно, но согнуть — ни за что. И в сорок лет в нем будет что-то мальчишески чистое и честное, на всю жизнь данное.

Славик — наш сосед по улице, дружил с внуком моим, Сережей, и я его иногда брал с собой на рыбалку. Как-то под утро пошли мы с ним к реке вдвоем — Сережа уехал.

Миновали плотину и по влажному песку босиком зашагали к нашей косе. А утро выдалось удивительное! Из-за леса, на другом берегу, выглянуло солнышко, и гладь реки стала розовато-серебристой, и такой покой, такая величавость разлились вокруг — шепотом говорить хотелось, вбирать и вбирать ненасытно глазами красоту эту. Ну, дошли мы до излюбленного места своего, за рыбачьими баркасами, возле коряг, и сели.

Или утро это размягчило Славика, или давно у него самого на душе наболело, но только стал он рассказывать мне, почему они так изменились к Майе Григорьевне. Говорил, не поднимая головы, прерывающимся шепотом. Через месяц после похорон ее мужа заметили они, что на углу возле школы, ждет вечером их классную руководительницу морской лейтенант: «черный такой, противный, ноги кривые… Взял ее под руку и повел. Она идет, смеется — как же, рада!»

А в следующий вечер, после педсовета, — опять ее ждет. До парадного довел и за ней вошел.

— Это человек?! Да, человек? Не успела похоронить…

Несмотря на весь драматизм исповеди, я не выдержал и расхохотался, привлек его к себе:

— Чучела вы мои милые! Да ведь моряк-то этот — брат ее родной. Понимаете? Брат! И откуда вы взяли, что ноги у него кривые?

Слава ошеломленно поглядел на меня, будто не веря своим ушам. Потом глаза его засветились безудержной радостью, словно ворвался в них серебристо-розовый отсвет реки.

— Правда, Степан Иванович? Правда?

И, сорвав с себя рубашонку, со счастливым визгом ринулся к воде, бултыхнулся в нее живой пружинкой.

«Лучше б они умерли»

Недавно в большом дворе нашего дома появился незнакомый мне мальчик лет двенадцати.

Худой, дочерна загорелый, со светлыми, взъерошенными кустиками волос на голове, с недетским взглядом суровых глаз, он непрерывно крутился на крыльце