краской. В ней есть что-то пронизывающее. Мягкие звуки хочется окрасить зеленым тоном. Голубую шапочку носит Лена…»

Отец едва ощутимым пожатием руки остановил Андрея, поманил его за собой.

Юноша с изумлением остановился. Перед ним был знакомый дом с белыми гардинами на окнах. Издали он не раз видел, как Лена заходила в этот дом. Отступать было поздно, и Андрей, волнуясь, вошел за отцом в темный коридор. Их встретили очень радушно. Лена, в белом, с короткими рукавами платье, перехваченном в талии широким, лаковым поясом, выскочила из другой комнаты, обомлела от неожиданности, виновато улыбнулась, прикоснулась к руке Андрея пугливой рукой и забегала по комнатам, хозяйничая.

Гостей было немного — человек пять, держали они себя просто, сердечно, не тяготили Андрея излишним вниманием. Он забился в угол дивана, печально смотрел на всех, изредка чувствуя на себе быстрый, тревожный и радостный взгляд девушки. Одно из окон в столовой было распахнуто, порывы ветра отдували гардину, и тогда закатный луч скользил по красным цветам в синей вазе на столе, и Андрею казалось: на ней тревожно то вспыхивают, то затухают рубиновые лампочки.

Необъяснимое волнение все больше охватывало Андрея. Значит, Лена уезжает… Тоже навсегда. И потекут тоскливые дни без нее… Без этого успокаивающего ощущения, что совсем рядом, за несколькими поворотами улиц, живет любимая. Теперь и ее не будет.

Гости стали просить Лену сыграть что-нибудь.

Она подсела к роялю, расправила платье, на мгновение задумалась, занеся руки над клавишами, и бурно, порывисто стала играть. Андрей подошел к роялю, облокотился на крышку.

Никогда, никогда больше не увидит он этих девичьих рук… Как жгли они его ладонь…

Чем дольше глядел Андрей, тем беспокойнее становился. Пальцы его нервно сжимались и разжимались, глубокие черные глаза лихорадочно следили за выразительным полетом рук. Весь напрягаясь, он силился по бегу пальцев вспомнить знакомые когда-то звуки. В ушах глухо звенело, будто о толстые провода бил степной, порывистый ветер.

Лена кончила играть. Андрей стремительно выхватил лист из своего блокнота, написал: «Прошу вас — „Элегию“ Рахманинова…»

Девушка, и сама почему-то все более волнуясь, быстро взглянула на него, словно спрашивая: «Ваша любимая?» — и снова стала играть.

Это было изумительное, вдохновенное творение, те минуты, когда растворяешься в звуках, когда они идут из самой глубины сердца, становятся частью тебя, озаряют все вокруг, и ликующая радость охватывает всего и хочется сделать что-то большое, необыкновенное и находишь в музыке то, что искал.

Звуки плыли, как утренний туман в горах, звенели падающими весной с крыш льдинками, замирали нежным шепотом расстающихся влюбленных… И верилось — есть на свете счастье и для тебя: оно придет в борьбе, в радости желанного труда, оно ждет тебя… И уходило страдание, и будто яркий свет приближался откуда-то издали. Вот он все ближе, ярче, до крика звонкий… И, как тогда у лимана, вдруг оглушительно раскололась тишина.

Андрей всем телом подался вперед. Лицо его просветлело. Исчезла жесткая складка у рта.

Он по складам, словно освобождаясь от огромной тяжести, сказал:

— Я… в-се… слы-шу…

И выбежал на улицу.

Волжский вечер

У каждого, кто прошел сквозь пламя войны, есть свои дорогие сердцу воспоминания о боевых друзьях, с кем делил опасность и скупую солдатскую радость.

Навсегда останутся в памяти моей: осень 1943 года, мелитопольские пески, хрустящие на зубах, забивающие автоматы, восьмидневные бои за город, за каждую улочку его и дом. И, наконец, приказ нашей роте: после предрассветной артиллерийской подготовки прорваться к железнодорожному вокзалу.

И вот эта минута, когда поднялись из окопов и, пригибаясь, падая, отползая в сторону, лавируя меж столбами земли от снарядных разрывов, побежали к вокзалу. Было только одно желание — достичь его, взять, и грохот орудий сливался с криком «Вперед!» — криком не губ твоих, а всего тела, пробивавшегося к вокзалу.

Слева от меня легко бежал гибкий, высокий старшина Гуров; немного отстав от него, тяжело дышал пожилой коротконогий солдат Корень, а впереди Кореня — донбасский паренек Владимир Черкашин, скуластый, с немного впалыми щеками, острыми лопатками. Серые глаза его блестели, широкие бескровные губы опалило волнение:

— Вперед!

Первым упал старшина. Пуля пробила ему грудь чуть пониже двух медалей «За отвагу».

А станция — все ближе… Еще рывок, еще усилие…

Страшная боль пронизала мое плечо, мина, разорвавшаяся неподалеку, — опрокинула.

Как бредовый сон, осталось воспоминание: подполз Черкашин, зашептал испуганно:

— Товарищ старший лейтенант, живы? Товарищ старший лейтенант!.. — Взвалил меня к себе на спину и куда-то потащил. Видно, тот же снайпер, что убил разрывной пулей старшину и ранил меня, прошил теперь пальцы левой руки Черкашина. Истекая кровью, он все же дотащил меня до перевязочного пункта, где любимица роты крохотная Даша Стацюк сделала нам перевязку.

…У вас бывало когда-нибудь такое: только подумаешь о человеке, о котором давно не вспоминал, которого невесть сколько не видел, и что-то извне подает весточку именно о нем?

Я сначала часто вспоминал Володю Черкашина, пытался после войны разыскать его, но в последние годы память все реже возвращалась к нему…

…В это лето, плывя Волгой в Москву, я то и дело почему-то думал о Володе. Где он? Уцелел ли?

Может быть, воспоминания эти взбудоражил величественно проплывающий мимо Сталинград, а может быть, волжская ширь?

Все, что плыло нам навстречу: синее взгорье Ульяновска с памятником Ильичу, вздымающимся, как маяк над «венцом», одинокие грустные скамейки над кручами, золотые бунты зерна у пристаней, площади набережных с клумбами цветов и надписями: «Это ваши цветы», — все это наполняло сердце радостным ощущением покоя, красоты, и невольно думалось: как быстротечно время. Вот уже полтора десятка лет прошло с памятного мелитопольского утра, и как похорошели наши города, как выросли и возмужали люди, сколько чудесного успели они сделать за эти годы.

…А навстречу плыли и плыли теплоходы:

«Петр Алексеев» перекликался с «Золотинкой», у причалов города Горького дружески совещались «Пушкин» и «Серафимович», «Крылов» и «Николай Островский». Город Горького надвигался красной кремлевской стеной, взбегающей на гору, мраморным Чкаловым у вершины лестницы, сормовскими гигантами…

На одной из улиц города я случайно повстречал старого знакомого — офицера суворовского училища. Он, пожалуй, не изменился. Разве только больше прежнего посеребрило виски да почти исчез тот юношеский надлом талии, что и сорокалетнему придает молодцеватость.

После восклицаний и взаимных расспросов он предложил:

— Зайдем к нам, поглядишь на новобранцев.

Может быть, потому, что огромный кусок жизни — семь лет — я отдал работе в суворовском училище и провел не