Он это придумал! Теперь придется менять план урока.

— Кувичка! — позвала Нина Ивановна. — Иди к доске с учебником!

Поправив на широком носу немного съехавшую набок «омегу», крепыш прошествовал по классу, печально свесив голову в свежих чернильных пятнах и уже заранее заготовив объяснение: у него, дескать, начало резать глаза, просто сил нет! — и вот приходится… При этом следовало сделать скорбную мину человека, на которого неожиданно свалилось величайшее несчастье.

— Читай, Кувичка, и переводи параграф десятый, — как ни в чем не бывало, даже не взглянув, приказала Нина Ивановна. — А вы, — обратилась она к классу, — следите по учебникам… Оценку буду ставить и за ответы с места.

Кувичка приблизил книгу к стеклам «омеги», но мутноватая пелена мешала читать, можно было только догадываться, какое это слово, и он забормотал неуверенно:

— Ви х… хев ту айз… (мы имеем два глаза…).

— Плохо, Кувичка, — с сожалением сказала учительница, — разучился читать, хотя имеешь два глаза… Шатохин, прочитай-ка дальше.

Тощий Шатохин торопливо сдернул очки в черепаховой оправе и начал скороговоркой:

— Ви юн вэм фо сиинг (мы используем их…)

Кувичка вздохнул и напряженно уставился в учебник, стараясь разобрать, что там написано. Но, видно, у него ничего не получалось, — а двойку отхватывать кому же охота, — и Кувичка, сунув «омегу» в карман брюк, напомнил о себе.

— Нина Ивановна…

Она не услышала.

— Ну-с, кто же продолжит?

— Нина Ивановна, — умоляюще воззвал Кувичка и, наконец, получив разрешение читать, радостно затараторил:

— Ви юз вэм фо сиинг, энд фо риидин. (Мы используем их для того, чтобы видеть и читать).

А учительница вызывала все новых и новых учеников, и они, уже забыв о своем заговоре, утратив интерес к несостоявшемуся скандалу, стягивали с носов бабушкины и тетушкины очки, и, когда Нина Ивановна стала объяснять материал, все сделали вид, что, собственно, ничего особенного в классе и не произошло.

Как становятся чужими

У моей младшей сестры Веры муж, Герасим Захарович Аркатов, работает тренером в спортивном обществе «Динамо». Несмотря на свои сорок пять лет, вид он имеет весьма бравый: коренаст, на короткой шее прочно сидит подстриженная под бокс голова с двумя складками на затылке. Аркатов длинным речам предпочитает краткость и решительность фразы. Вера долго не могла привыкнуть к его отрывистым, как команда: «подай!», «прими!» «сделай!» — без всяких смягчающих сопровождений.

С дочерью Светой у Герасима Захаровича сложились своеобразные отношения. Чаще всего он у нее спрашивал строго:

— Троек нет?

А узнав, что нет, напоминал для острастки:

— Если будут, месяц — неувольнение в кино…

Этим, собственно, его озабоченность делами дочери и ограничивалась.

Как относилась к нему Света? Гордилась его боевыми орденами, бравостью, почтительностью, с которой обращались к нему соседи, побаивалась, по-своему любила. И уж, во всяком случае, была покорной дочерью.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел этой осенью, вскоре после того, как Света начала ходить в девятый класс. Я удивился, увидя ее после каникул: так она повзрослела, так неожиданно произошел в ней переход от угловатого подростка с заусенцами у ногтей рук к девичеству с его застенчивостью и мягкостью. Хотя во всем ее облике была еще и какая-то незавершенность: бровки только намечались, полные, неяркие губы к уголкам рта словно бы исчезали…

У нее были толстые светлые косы, маленький нос, несколько бледное лицо. Глаза глядели, как у отца, исподлобья, но не хмуро, а пытливо, готовые каждую секунду приветливо улыбнуться, заискриться милым лукавством. Ко мне Света всегда относилась ласково, а в последнее время особенно доверчиво льнула душой. И по тому, как она, открывая дверь, поглядела, как зарделась, как уткнулась на мгновение мне в плечо, — почувствовал я, что есть у нее что-то очень-очень свое, и это свое чисто светилось в глазах, просило откровения.

— По физике сегодня пятерку получила, — ученической скороговоркой сообщила она в коридоре. Но было ясно, что не от этого у нее так светятся глаза и вся она полна внутреннего счастливого волнения.

Герасим Захарович встретил меня обычным покровительственным:

— Пришел? Хорошо.

Вера тотчас засуетилась, накрывая стол. Вот уж эта неистребимая русская привычка угощать гостя при всех случаях жизни! Иной раз и пошел бы, да как подумаешь, что тебя будут поить и кормить, — откладываешь визит.

Уже сидя за столом, заговорили о школе, детях, о том, как сейчас порой легко относятся молодые люди к большим чувствам. На этом месте разговора Герасим Захарович, обращаясь ко мне, сказал:

— Подожди… Поразвлеку, — и вышел в соседнюю комнату. Через минуту он возвратился, держа в руках общую тетрадь в синей обложке, и на лице его заиграла улыбка, которую можно было понять только так: «Вот посмеешься над тем, что сейчас услышишь, спасибо скажешь за представление…»

Я случайно взглянул на Свету и поразился выражению ее лица: гнев, боль, презрение исказили его до неузнаваемости. И без того бледное, оно стало мертвенным. Глаза потемнели и сузились. Немного позже я узнал, что синяя тетрадь — это дневник Светы, извлеченный еще утром Герасимом Захаровичем из стола дочери. Сейчас же я только с испугом глядел на так разительно изменившееся лицо девушки. Она поднялась, протянула руку к своей тетради, сдавленным голосом сказала:

— Ты этого не сделаешь.

Аркатов продолжал все так же обещающе улыбаться:

— Почему же? Сделаю. Пусть Степан Иванович узнает, какой романчик завела моя дочь.

— Гера, ну зачем ты! — умоляюще воскликнула сестра, по всей видимости, посвященная дочерью в то, о чем писалось в дневнике, и ошеломленная бестактностью мужа. Надо было как-то спасать положение.

— А ну, что там такое? — разыгрывая наивное любопытство, протянул я руку к тетради, и, когда она оказалась у меня, я неожиданно для Герасима Захаровича передал ее Свете со словами: — Нет, возвратим-ка лучше ее владелице…

Она метнула на меня благодарный взгляд, потом бровки ее гневно поползли к переносице, и, протягивая дневник отцу, она презрительно сказала:

— Пусть читает!

Герасима Захаровича, видно, задел ее тон, желваки забегали на его челюстях. Он повернул к Свете сделавшееся сразу жестким лицо, — казалось, жесткость запеклась темной полоской на губах.

— Ты забываешь, что я имею право знать секреты своей дочери, — металлическим голосом напомнил он.

Она выпрямилась:

— Имел… Теперь не имеешь… Если так…

— Гера, я прошу тебя, — со слезами в голосе произнесла сестра, лихорадочно разливая чай по стаканам, стараясь не глядеть на меня.

Только теперь я заметил, как изменилась Вера за последние месяцы. Будто надломилось что-то внутри безнадежно: потускнели голубые глаза, поредели волосы, в