деревянного дома ткачихи Игнатьевны: таскал воду, вязанки дров, что-то мыл и прибивал.

Этот молчаливый мальчик, казалось, умышленно изнурял себя работой, сам придумывал ее, словно ею хотел оправдать свое появление в доме Игнатьевны. Она одиноко доживала век на пенсии и хорошо известна была всей улице своим мягким, отзывчивым характером.

Никакие попытки мои заговорить с нелюдимым мальчиком, расположить его к себе ни к чему не приводили. Он в таких случаях недоверчиво посматривал исподлобья, и в глазах его можно было прочитать: «Ну чего пристаешь к человеку? Видишь ведь, что с тобой не хотят иметь дела!»

«Почему он такой? — невольно думал я. — Что лишило его обычных детских радостей? Неужели у него нет друзей, его не тянет выбежать на улицу, порезвиться?»

Наоборот, в редкие часы отдыха он садился на скамейку возле крыльца и, понурившись, долго сидел так, напряженно о чем-то думая.

Как-то глухой ночью я проснулся от резких и частых звонков на парадном. Открыв дверь, увидел перед собой испуганного, трясущегося маленького соседа. Ветер раскачивал фонарь во дворе, мятущиеся тени плясали на земле, и темнота то на мгновение откатывалась, то снова приливала.

Прерывающимся от волнения голосом мальчик проговорил:

— Бабушке плохо… За сердце хватается… Вызовите «скорую помощь»…

Я по телефону вызвал «скорую помощь», быстро оделся и пошел к Игнатьевне. Она лежала на широкой постели, неестественно запрокинув седую голову, судорожно царапая скрюченными пальцами матрац. В комнате было неуютно и как-то по-особому мрачно.

Приехавший врач сделал укол, и старуха вскоре уснула. Немного успокоился и мальчик. Но мне показалось невозможным оставить его сейчас одного, и я предложил ему посидеть на пороге. Он благодарно взглянул на меня, завернулся в пальто с чужого плеча и молча сел рядом на ступеньку, оставив приоткрытой дверь в комнату.

Меня поразило выражение необычной печали на его лице. Он сидел одинокий, нахохлившийся, всем видом своим вызывая желание отогреть его, освободить от какого-то скрытого большого горя.

Ветер утих, а шелест сухих листьев походил на старческий шепот. Медленно начинался хмурый осенний рассвет. Едва заметные серые полосы избороздили небо. Гулко раздались чьи-то торопливые шаги и затихли.

— Тебя как зовут? — спросил я мальчика после долгого молчания.

— Федя.

— У тебя родители есть?

Он ответил не сразу, и я пожалел, что задал вопрос: родителей, наверное, нет, и ему тяжело говорить об этом. Прижав его к себе, я почувствовал, что дрожь, скорее даже судорога, прошла по телу ребенка.

— Есть родители, — тихо произнес он.

Пережитые ли волнения этой ночи, пугающая ли тишина утра, или, может быть, участливая близость взрослого — не знаю, — но мальчик доверчиво прильнул ко мне, видно, у него возникла потребность поделиться тем, что так нещадно давило его…

* * *

…Он жил с родителями на берегу моря. Мать работала сестрой в санатории, отец — механиком на катере. Федя ходил в третий класс. В свободные часы отец делал ему бумажные змеи, игрушечные парусные лодки.

— Иногда мы с ним так завозимся, что мама нарочно называла нас «мальчишками»… Потом папа и мама стали ссориться, и папа куда-то уехал. Мама сказала, что у нас будет квартирант. И к нам перешел жить дядя Коля… Я его так и звал. Часто они с мамой пили вино, а мне говорили: «Пойди погуляй…»

Один раз вечером они стали ругаться. Дядя Коля начал на маму кричать. Я думал, он хочет побить ее, вскочил — заступиться… А мама… побила меня.

Потом приехал папа. Дядя Коля ушел. Я очень обрадовался. Но мама с папой каждый день ругались. Мама его прогоняла. И они стали делить вещи. Вот была комедия!

Мальчик поднял голову, и в глазах у него промелькнула недобрая усмешка.

— Комедия! — повторил он с какой-то особой издевкой в голосе. — Отец тянет велосипед к себе, а мать — к себе… Потом диван… И называют друг друга по-всякому…

А потом… меня делить стали. Она говорит: «Федю бери себе», а он: «Нет, он у тебя останется». А она: «Он — твой сын».

Я незаметно выпрыгнул в окно и ушел. В другой город уехал… — он кивнул головой в сторону пробуждающегося города. — В этот… На чердаках спал… На базаре бабушке какой-то говорю: «Давайте мешок поднесу…» А она меня к себе взяла… сюда… Я ей сказал — нет у меня родителей.

Он умолк. Совсем рассвело. И тогда Федя вдруг произнес фразу, заставившую меня вздрогнуть:

— Лучше б они умерли!

Я испуганно взглянул на него. Передо мной сидел тяжко страдающий человек.

Ниночка

У человека любой профессии, а педагогической тем более, могут быть те минуты озарений, внезапных и единственных решений, что тоже отличают одаренность от посредственности и, словно вспышкой магния, вдруг освещают характер. Вот, казалось бы, происшедшее внешне и маловажно, но в нем — весь человек, и ты невольно по-иному начинаешь смотреть на него.

…Преподает у нас в школе английский язык Ниночка Кальницкая. Встретите вы ее где-нибудь на улице, непременно подумаете: «Милое, но, вероятно, беспомощное существо».

Коленки перепеленуты узкой юбочкой, над лбом копна словно взбитых пепельных волос, полные губы детски-обидчивы. Но поглядели бы вы на Нину Ивановну во время урока — сама собранность. И даже кок волос излучает не пепельную нежность, а непреклонную решимость.

Хочу рассказать вам об одном случае с Кальницкой. В нем, мне кажется, наиболее ясно проступил ее собственный педагогический почерк.

Входит Нина Ивановна как-то в шестой класс и видит — на носу у всех мальчишек… очки. Самых различных конструкций: в темных и светлых оправах, с толстыми и тонкими стеклами, выпуклые и вогнутые. На одном носу чудом прилепилось даже дымчатое пенсне с цепочкой, заброшенной за ухо, а у мальчишки Кувички от чеховской «омеги» с продолговатыми стеклами и горбатой дужкой небрежно ниспадает на грудь тесемка.

Все сидят смирнехонько — ждут тщательно подготовленного взрыва. Бикфордов шнур, так сказать, подожжен, и дело только во времени: и начнутся шум, нотации… А урок-то катится…

Нина Ивановна подошла к своему столу, подняла глаза и… ничего не увидела. Это, знаете, тоже великое искусство — не видеть, когда не надо.

«Кто главный режиссер этой окулярной постановки? — подумала она и тут же решила: — Конечно, Кувичка!»

Этот озорник вечно что-нибудь придумает — не зловредное, но достаточно беспокойное. С неделю назад он, например, на уроке выдергивал волоски из голов впереди сидящих и пробовал эти волоски на зуб — «для определения твердости характера».

Живой, непоседливый, Кувичка был тем «очагом беспокойства»,