одного. Он здесь на цемзаводе техником работал. Мы сначала в море встречались. Вот в такое время… приду я — и в воду. А он уже ждет меня далеко в море. Подплыву и вижу — светлячки у него с руки скатываются, когда он волосы свои приглаживает. И долго-долго мы плывем рядом. Он меня Черноморкой прозвал.

Девушка подсела еще ближе, почти прильнула ко мне, словно ища защиты. Волосы ее пахли осенним морем, серые глаза смотрели доверчиво и ласково.

— Встречу я Лешу своего?

Мне хотелось сказать ей много самых теплых, душевных слов, но я только провел молча рукой по ее серебристым волосам и услышал тихое, как шелест волны в песке:

— Я и сейчас его люблю…

А ночь плыла и плыла в сонном говоре волн, звездной высоте, мягком прикосновении ветра-моряка…

* * *

Боевые будни отодвинули эту ночь куда-то в заповедный уголок памяти.

Только через неделю, когда наши войска овладели Новороссийском и мы спустились с горы, я, встретив у цементного пирса матроса Петра, не удержался, спросил:

— А где Мария?

Лицо Петра стало мрачным.

— Нет больше Марии, — глухо произнес он. И по-солдатски немногословно рассказал о ее гибели, о том, как в бою повела она за собой горстку саперов и погибла, прокладывая путь сквозь мины.

…А волны продолжали извечный бег — то небольшие, мутные, едва вспенивающиеся, то огромные, властные, с клокочущими гребнями. Немного не дойдя до берега, они приостанавливались, сжимались для прыжка и свирепо, с угрожающим гулом бросались на покорно распластанный берег; жадно обхватывали камни, словно на руках подтягивались вперед и, утомленные, уползали, оставляя меж камней зеленый венок морской травы.

И казалось чудовищным, что нет Марии, а волны продолжают свой бег, и думалось о верности, юности, о чистом и смелом сердце…

Змея

Полковой почтальон красноармеец Авдеев шел безлюдной степной дорогой.

Вдали, с той стороны, откуда он шел, то и дело раздавался сухой треск. Авдееву приятно было, что он удаляется от этого треска разрывающихся мин, что можно будет несколько часов отдохнуть от адского воя сирен, нервного напряжения, грохота и гула войны.

Был Иван Лукич Авдеев призван из запаса недавно, до этого крестьянствовал в Зауралье и обязанности полкового почтальона исполнял так же неторопливо, на совесть, как любую работу у себя в колхозе.

На второй день по прибытии на фронт попал Авдеев под бомбежку у Абганерово — более сотни фашистских самолетов обрушилось на их артиллерийский полк. Авдеев сидел в неглубоком окопе, втянув голову в плечи, бледнея каждый раз, когда бомбы с диким воем устремлялись, как ему казалось, именно в его окоп. Рядом привалился спиной к земляной стене молоденький политрук в хрустких ремнях, с тремя кубиками на воротнике. Глядя на Авдеева, политрук сказал с обидным участием:

— Вот тебе, папаша, и боевое крещение.

Авдееву вдруг стало стыдно перед этим мальчишкой за свой минутный страх. Он пробормотал:

— Обвыкнемся. — И ему действительно стало легче.

…Авдеев шел все дальше степью. Она раскинулась без конца без края — пустынная, выжженная августовским солнцем. Но Авдееву, привыкшему к лесной прохладе, к затененным яркам и опушкам, степь не казалась чужой — в ней чувствовалась особая, неповторимая красота просторов.

На повороте широкой, протоптанной тысячами ног дороги, возле подбитого танка со свастикой, был присыпан землей фриц. Из земли торчала лишь черная, скрюченная рука, поднявшаяся, словно в крике о пощаде.

«Степь испоганили», — хмуря белые, выцветшие брови, подумал Авдеев, проходя мимо обуглившейся руки.

Полуденное солнце изрядно припекало. Авдеев нагнулся, чтобы поправить обмотку, и под выгоревшей гимнастеркой ясно обозначились его взмокшие, широкие лопатки. До слуха донесся приближающийся, уже знакомый звук. Авдеев выпрямил спину, задрал вверх скуластое лицо и увидел в будто выстиранном и слегка подсиненном небе быстро растущую черную точку. Вгляделся в нее и безошибочно определил:

— Мистер Шмит…

Поравнявшись с Авдеевым, самолет стал отвесно падать на него, нудно воя. Иван Лукич шарахнулся в сторону от дороги, прижимаясь к земле, подумал: «Пугает».

Но самолет дал очередь, и пули зашуршали по стерне. Значит, подлюга, охотился за ним. Заметив неподалеку ложбинку, Авдеев дополз до нее, сбросил с плеча винтовку и, зло ругаясь, припал к дну ямки. Земля, словно успокаивая, провела по его лицу шершавой ладонью. Только теперь он увидел почти рядом со своей щекой треугольную голову степной ядовитой змеи. Она чуть приподняла желто-бурое, чешуйчатое тело и неподвижными зрачками-буравчиками внимательно глядела на красноармейца, как бы предостерегая его легким колебанием расщепленного языка.

Желтый ошейник едва заметно растянулся и замер в напряженном ожидании.

Первым желанием Авдеева было вскочить, бежать от опасности, что здесь рядом, но коршун с черным крестом все вился, вился над ним. Авдеев даже увидел злорадное лицо летчика. Он торжествующе что-то кричал. Злоба охватила Авдеева. Было обидно, что не обвык, как обещал мальчишке, что поспешно бросился от дороги в сторону, что испугался змеи, что, если выскочит из этой проклятой ямки, только доставит удовольствие подстрелить себя, как беззащитную куропатку.

Самолет снова дал очередь. Змея зашипела, показывая загнутые назад острые зубы, и пугливо свернулась.

Может быть, именно этот испуг змеи вызвал у Авдеева яростную вспышку гнева. Все клокотало в нем: доколе будет он ползать на брюхе по своей земле, вжимать голову в плечи?

Он перевернулся на спину, достал из сумки три патрона с черными носиками и выстрелил в низко кружащий самолет.

Привычная отдача успокоила. Руки перестали дрожать. Авдеев слился с винтовкой и, выпуская вторую пулю, всей страстью борющегося, всем телом своим провожал ее в темное воющее пятно. Что-то вспыхнуло. Самолет еще оглушительнее взвыл, резко пошел вниз, врезался тупым носом в землю, и она тяжко вздрогнула.

Авдеев вскочил на ноги, сорвал с головы пилотку, хлопнув ею оземь, исступленно закричал единственной свидетельнице боя:

— Сбил! Видала? Сбил!

И прежде чем побежать к дымящейся груде, еще раз победоносно и снисходительно взглянул на змею.

«Элегия» Рахманинова

В письме к отцу Андрей открыл правду: его тяжело контузило, и он перестал слышать и говорить.

«Вот приеду к тебе и заживем вдвоем бобылями…» — с горечью закончил он письмо.

Сергей Федорович ходил по комнате, то и дело потирая седые виски. «Пойти на вокзал? Нет, Андрей просил не встречать его. На людях, действительно, все будет еще тяжелей».

Мучительно тянулись часы… Изредка останавливаясь, Сергей Федорович стонал: «Мальчик, мой мальчик…» — и продолжал метаться.