одну бессонную ночь, подыскивая ключик то к одному, то к другому неподатливому мальчишескому сердцу, — меня потянуло в суворовское.

На плацу малышата, только что одетые в форму, стояли впервые в строю перед своим офицером. Он заканчивал перекличку:

— Чесноков Василий!

— Я!

— Черкашин Анатолий!

— Я! — ответил малышок, высоко вздергивая подбородок и старательно поднимая плечи. Казалось, он вот-вот оторвется от земли.

«Однофамилец Володи Черкашина?» — подумал я, с острым любопытством вглядываясь в лицо мальчишки. И, удивительное дело, тотчас возникла уверенность, что это — не однофамилец. Знакомые серые глаза на скуластом лице, широкие бескровные губы…

Когда «новобранцев» отпустили, я подошел к нему:

— А какое, Толя, у тебя отчество?

Он не удивился вопросу, видно, в этот день ничему не удивился бы. Ответил с достоинством:

— Владимирович.

— Так, значит, так, значит…

Мне трудно было говорить. Я схватил его, растерявшегося, ничего не понимающего, и стал целовать, и рассказывать об отце, о фронте, о мелитопольских песках…

Тогда и Толя, прижавшись ко мне, произнес с доверчивой гордостью:

— А папа на Дальнем Востоке, майор… У меня адрес есть. Дать?

Мы пошли вместе широкой аллеей. Доносилась с Волги перекличка теплоходов. Синяя предвечерняя мгла окутывала далекий окский мост.

Урок

Когда комсомольцы создали отряд школьной легкой кавалерии, одним из первых подал в него заявление Виктор Ремарчук из седьмого класса.

Он, правда, еще не был комсомольцем, но в заявлении на имя Совета командиров писал: «Хочу вести борьбу с нарушителями порядка».

И надо сказать, «кавалеристом» Ремарчук оказался отменным. Его темную, жестковолосую голову, подтянутую фигурку с повязкой «ШЛК» на рукаве встречали в школе всюду. Он привел в штаб не одного злостного нарушителя, и в журнале отряда можно было прочитать вписанное его решительным скачущим почерком: «Задержан за классическую борьбу»… «Вылез одной ногой из окна»…

Кострикова же из шестого «А» была приведена даже за то, что «презрительно смотрела на члена ШЛК в увеличительное стекло». Понимаете? Невооруженным глазом разглядеть не могла, так стекло наводила! В боевом штабе, конечно, принимали оперативные меры: кого фотографировали, о ком сообщали в газете «Говорит штаб легкой кавалерии», а то ограничивались устным внушением; об иных же писали домой или на производство, где работают родители, и тогда под письмами стояли подписи командира отряда и секретаря комитета комсомола.

Когда патруль Ремарчука в перемену обнаружил в пятом классе под партой промокашку, то Ремарчук, поджав губы, сказал патрульному:

— Запиши четверку за сор под партой.

— Да какой же это сор — промокательная бумажка? — не выдержала классная руководительница Анастасия Степановна. Но Ремарчук оказался неумолимым:

— А промокашка — не бумага? — спросил он строго, слегка склонив лобастую голову.

И четверка осталась.

…Однажды в штаб привели красного, взлохмаченного семиклассника Аксенова, и Ремарчук начал записывать: «Хотел вытянуть карикатуру из газеты…»

Но Аксенов вдруг закричал, подступая к Ремарчуку и разбрызгивая слюну:

— А ты сам? В военторге фонарик украл! Скажешь, нет? Не украл?

Никто в первое мгновение не поверил Аксенову; но когда поглядели на Ремарчука, — глаза у него забегали, маленькое лицо сразу стало жалким, побледнело, — поняли: правду говорит Аксенов.

И сам Ремарчук недолго отпирался: верно, было… Осматривал в военторге фонарики — их там сколько угодно! — и зеленый такой, с кнопкой, взял на время… Подумаешь, — ценность!

Из отряда Ремарчука, конечно, исключили.

Директор школы Григорий Васильевич вызвал к себе отца Виктора — уважаемого на заводе слесаря…

Отец слушал директора молча, сгорбившись, низко опустив голову. Когда Григорий Васильевич умолк, отец поднял лицо с коротким разрезом рта, хрипло произнес:

— Позор-то какой…

Григорию Васильевичу стало жаль его, он попытался смягчить вывод:

— В этом возрасте так сильны мальчишеские соблазны…

Но отец отмел жалость, вставая, повторил:

— Позор-то какой…

Через день, после уроков, к директору постучали.

— Войдите! — разрешил он.

На пороге остановился Виктор. Он похудел за это время, казалось, даже потемнел. Но — Григорий Васильевич это сразу заметил — к нему возвратилась та внутренняя собранность, что и прежде сразу бросалась в глаза.

Ремарчук облизнул тонкие, сухие губы и, глядя на директора большими темными глазами, сказал:

— Мы… с папой… отнесли фонарик… туда… И кавалерии я доложу…

В лице мальчишки, во всем его облике было столько нелегко давшейся решимости, что директор довольно подумал: «Ну, за этого парня можно теперь быть спокойным…»

Не очень и дальний Восток

29 августа 1958 года

Здравствуйте, дорогая тетя Верочка!

Вы, наверно, обиделись на меня, что я до сих пор молчала? Но теперь я решила искупить свою вину большим письмом.

Начну все по порядку.

Из Ростова мы выехали вечером. Провожало нас множество родственников, они накупили столько всякой всячины, что мы до самого Сахалина ничего, кроме ягод и огурцов, не покупали. А сухари только сегодня доели.

Я все старалась быть храброй, но, когда прощалась с мамой, все же разревелась.

После Москвы прицепили вагон-ресторан, мимо наших боковых полок стали курсировать его посетители. Добро бы просто так проходили, а то почти все, кто помоложе, считали своим долгом остановиться, расспросить, откуда, куда и зачем мы следуем. Да еще высказаться насчет моих «карих очей» и прочитать лекции на темы: 1. Почему мы пренебрегаем ими, т. е. этими «лекторами»? 2. Почему нельзя себя вести так, как мы (стараемся их спровадить, не ходим с ними гулять около вагона во время стоянки поезда).

На наше счастье, у «лекторов» денег хватило только на два дня, и ресторан начал пустовать.

Впервые я почувствовала, как далеко забралась, когда пароход отчалил от Владивостокской пристани. В дороге нам много рассказывали про Сахалин. Одни нас жалели, говорили, что мы загубили свою молодость, согласившись туда ехать; другие пугали, третьи хвалили и нас и Сахалин. Мы выслушивали всех и помалкивали — посмотрим сами. Скажу Вам честно: отправилась я на край света без энтузиазма. Девочки подавали заявления, ну и я с ними за компанию. Поддалась общему настроению. А когда спохватилась, — поздно было.

В порту Корсаков нас встретили машины и всех (приплыло около ста учителей) перевезли на переселенческий пункт, а на следующий день началось распределение на работу.

Я попросилась в район, где служит Виталий. Вам, тетечка, я могу признаться, что отчасти поехала сюда из-за Виталия. Мы с ним познакомились на вечере в летной школе, а потом его послали на Дальний Восток служить.

Устроилась работать в восемнадцати километрах от города и в десяти от Виталия.

Довольно большой шахтерский поселок, есть