к ней и относимся… Сразу определяем, что можно, а чего нельзя…» Или, — вызывающе посмотрела Надежда Ивановна на мужа, — нет такого понятия — девичья гордость?

И тогда, решив, что наступил его черед, взял слово Василий Спиридонович. По тому, как он прокашлялся, как разгладил короткие зеленовато-седые усы, я безошибочно определил, что рассказ будет с лирическими отступлениями и размышлениями, которые я особенно у него любил.

— Вот вы говорите — «девичья гордость»? — посмотрел он на меня, словно я настаивал на этом. — Не знаю… Может быть, правильнее речь вести просто о человеческой гордости, а может быть, и есть она — гордость девичья… Во всяком случае, я понимаю ее как самоуважение девушки, как умение ее держать себя с достоинством, сдержанно, не давать себя в обиду… Та гордость, что не разрешает, скажем, «вешаться на шею», даже если человек очень тебе нравится.

Я думаю, это, прежде всего, внутренняя красота человека свободного, знающего себе цену.

Если разрешите, я расскажу вам одну невыдуманную историю. Так сказать, иллюстрация к нашему разговору.

Василий Спиридонович нацелился на меня седыми кустистыми бровями и, не слыша возражений, продолжал:

— Среди многочисленных моих учеников было двое: Леночка Сапухина и Николай Рязанов. К моменту окончания средней школы Леночка превратилась в стройную красавицу со смоляными бровями, с милой, вдруг вспыхивающей улыбкой…

Что-то было в этой девушке такое, что не разрешало ребятам сказать при ней грубое слово, двусмысленность. Просто никто не мог бы себе представить подобной вольности. И когда еще в девятом классе один наш доморощенный ловелас, «рубаха-парень», в шутку попытался обнять ее, она поглядела на него спокойно, но так, что он залепетал несусветное и отступил на совершенно неподготовленные позиции.

Она вовсе не была «гордячкой», «недотрогой» или «маменькиной дочкой». Леночка умела и шумно повеселиться, и дружить, была участницей всех школьных комсомольских дел. Но, понимаете, ее никогда не покидало драгоценное чувство человеческого достоинства, я бы сказал, она крепко дорожила своей честью и даже в малом не давала себя в обиду.

К выпускному вечеру выяснилось, что Лена из всех ребят отдает предпочтение Николаю Рязанову.

Был Рязанов приметным парнем: спортсменом, артистом школьного драмкружка, мотоциклистом. Из себя видный: высокий, с каштановым чубом, серыми самоуверенными глазами. Все у него спорилось, и если друзей близких он не имел, то в приятелях у него полшколы ходило. Я бы не сказал, что было в нем хвастливое фазанье чванство, нет, но щегольнуть парень любил: шелковой маечкой, складкой брюк, лихим подъездом к школе на мотоцикле — знай, мол, наших!

Лена, окончив после школы курсы медсестер, стала работать в районной больнице, а Николай, тоже после курсов, — слесарем в МТС. Встречи их продолжались, а отношения, по моим наблюдениям, приобрели еще большую серьезность.

Но вот пришел срок Николаю идти в армию. Ну-с, прощанье, расставанье, клятвы верности, сердечный договор о том, что, когда Николай отслужит и вернется, они поженятся. Уехал.

Лена похудела, осунулась, и в глазах ее появился тот устойчивый суховатый блеск, что мы замечаем у девушки, решившей ждать своего любимого, сколько бы ни понадобилось.

Переписка была сначала бурной, письма лились широким потоком, одно письмо нежнее другого. Потом струя стала тоньше, прерывистей и, наконец, совсем иссякла. А на третьем году разлуки Лена получила письмо: «Не сердись на меня, я женился, а ты свободна от своего слова».

Девушка очень тяжело переживала эту весть. За два года разлуки она ни с кем, кто пытался ухаживать за ней, а таких было немало, даже в кино не ходила. Все с подружками. Колю своего ждала. И даже Андрея Ступакова, что с пол года как демобилизовался, мягко отвергла, хотя был он ей симпатичен…

…Василий Спиридонович помолчал, разминая папиросу, закурил.

За окном ливень сбивал с тополей пух, и при ярких вспышках молний было видно, как летят на землю пропитанные влагой хлопья, собираются белыми комьями.

— Прошло еще несколько месяцев, — продолжал Василий Спиридонович, — и в станицу возвратился Николай Рязанов с молодой женой. Хорошенькая такая куколка, но какая-то испуганная, все словно прислушивалась и ждала чего-то боязливо.

А Николай раздался в плечах, стал еще виднее, но был хмур, неразговорчив и раздражителен. Скоро поступил в РТС слесарем. Работник он хороший, к празднику на Доску почета попал… Однако всем было видно, что с семейной жизнью у него не ладится.

Никто не удивился, когда через полгода развелся он со своей женой. Мол, характерами не сошлись, но все осуждали этот его поступок.

Когда же вдруг во дворе Лены появились «сваты» Николая, станица насторожилась, ожидая, чем все это окончится. Так вот, «сваты»… Ну, какие там, конечно, «сваты» в наше время? Просто, знаете, сохранилось это еще от древнего обычая — представительство, так сказать, из защитников интересов жениха.

Лены не было дома, когда «сваты» пришли, — уехала в город за медикаментами. Отца же ее и мать — колхозники они — визит этот поверг в смятение. Лена, возвратившись из города и услышав от матери рассказ о «сватах» и нерешительный вздох ее: «Может, доченька, счастье к тебе возвернулось, ты так с плеча не руби…», побелела и, ни слова не сказав, быстро ушла в свою комнату.

До поздней ночи горел там свет, и мать слышала шаги дочери и — чудилось то матери или нет — сдержанные рыдания.

А наутро Лена вышла словно бы успокоенная и отправилась на работу.

К вечеру снова пришли «сваты», на этот раз с женихом. Один-то он, видно, не осмеливался… Николай бодрился, старался держать себя непринужденно, но в глазах его мелькало беспокойство.

Лена вышла к гостям еще бледнее прежнего — ни кровинки в лице, но спокойная такая. Величаво, низко поклонилась «сватам»:

— Спасибо за честь… За хлопоты…

Николай облегченно вздохнул, на губах его заиграла довольная улыбка.

А девушка к нему:

— Только я так решила… Выйду за Андрея Ступакова… Поживем… посмотрим… Если характерами не сойдемся — к тебе приду.

И снова поклонилась, теперь уже Николаю:

— Благодарствую…

Лицо у Николай пошло пятнами, он выскочил из хаты, а «сваты», недоуменно переглядываясь, двинулись за ним.

* * *

— Ну, и вышла она замуж за Андрея? — после долгого молчания спросил я Василия Спиридоновича.

Он хитренько улыбнулся:

— Не так сразу это делается… Дайте срок… Да и Андрея оскорбило бы, если «от обиды». А вот Николаю из станицы уехать пришлось, потерял он себя вовсе в глазах людей.

Василий Спиридонович задумчиво погладил усы:

— Не знаю, девичья это гордость?.. Или как иначе ее назвать следует?..

За окном стояла ночь. Светили ясные, омытые ливнем