звезды. В открытую форточку ворвался свежий ветерок: он принес запах вешней воды, мягкие басовитые ноты пароходного гудка.

Непроверенные тетради

— Степан Иванович! — тихо постучала в дверь соседа счетовод Маруся Гусенцова. — Степан Иванович! — немного подождав, повторила она громче и настойчивее.

Учитель сегодня не выходил из комнаты. Последний раз Гусенцова видела его вчера в сумерки. Он шел медленно, тяжело налегая на перила лестницы, сказал, что ему нездоровится.

Маруся забарабанила обеими руками, наконец, изо всех сил рванула дверь, и она распахнулась.

Первое, что бросилось в глаза, была неподвижная фигура на кровати и между стопками тетрадей чадящая керосиновая лампа. Ее мерцающий свет скудно освещал неуютную холостяцкую комнату. Из-под одеяла виднелась седая голова старика с плотно слипшимися ресницами под пенсне, которое он забыл снять.

Вскоре у дома остановилась машина. Молоденький врач склонился с трубкой над распростертым телом.

— Пневмония… — с профессиональным апломбом объявил он.

В этот же день Степана Ивановича положили в больницу. Там он долго не приходил в себя и в бреду настойчиво требовал:

— Возьмите, Петров, сухой мел… Вы слышите, не горячий, а сухой…

Потом ему показалось — дверь приоткрылась, и вошел, опираясь на палку, сутуловатый человек в камзоле с кружевными манжетами. Пряди длинных волос спадали на плечи, густые брови лохматились над очками, белоснежный воротничок с продетым черным галстуком слегка приподнимал массивный подбородок.

«Где-то я встречал это лицо», — подумал Степан Иванович.

Гость подошел к нему и глуховатым голосом представился:

— Ректор Ивердонского института Швейцарского кантона Во — Песталоцци.

Степан Иванович растерянно посмотрел на пришельца.

— Рад познакомиться, — пробормотал он, — учитель русского языка школы имени Чкалова Костромин.

Песталоцци не спеша сел, поджав под стул ноги в туфлях с огромными пряжками. С минуту помолчав, он спросил придирчиво:

— Вы согласны с тем, что я писал своему другу в 1780 году о пребывании в Станце?

— Согласен, — по-ученически робея, ответил Степан Иванович, — и даже помню некоторые места вашего письма. Вы писали о детях… позвольте… как это… да, да, вы писали: «У меня ничего не было: ни дома, ни друзей… Были только они… Их счастье есть мое счастье, их радость — моя радость. Моя рука лежала в их руке, мои глаза часто смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой. Все хорошее для их тела и духа шло к ним из моих рук». Я, может быть, немного напутал? — смущенно спросил Костромин.

— Нет, нет, правильно, — строго сказал Песталоцци и внимательно посмотрел на него поверх очков.

— Все хорошее шло к ним из моих рук… — задумчиво повторил Степан Иванович, — это удивительно верно. Правда, временами не удовлетворяет, что не ощущаешь, сколько же хорошего пришло к ним сегодня от меня. Токарь за день выточит вал, рабочий уложит три кубометра плотины — для них результат работы осязаем…

— Поплакаться захотелось, — иронически приподнял лохматые брови гость, — сочувствие вызвать? А ведь превосходно ощущаете сделанное! Ну, признайтесь, что так?

— Да, да, вы, конечно, правы, — легко согласился Костромин. — Я проверил миллион триста тысяч ученических тетрадей! Я сделал все, что мог. Честно сделал… А теперь — одинок и бессилен.

Лицо Песталоцци стало строгим. Вытягиваясь, превратилось в ленту, лента стремительно завертелась, и Степан Иванович прикрыл глаза. Когда он открыл их снова, на стуле рядом сидел человек в белом халате, успокаивающе говорил:

— Не одинок и не бессилен. Может быть, покушаете хоть немного?

— О еде мне даже вспоминать неприятно, — едва слышно ответил Костромин.

Доктор пощупал пульс. Рука у доктора теплая, мягкая.

Уже уходя, за дверью, он сказал сестре шепотом:

— Сделайте укол камфары. Постарайтесь накормить…

* * *

Два пятиклассника шли многолюдной улицей. Один из них, остриженный под машинку, но с лепешкой волос над лбом, быстро спросил:

— Ты б, дера, кого у нас в школе орденом Ленина наградил?

— Степана Ивановича! — ни секунды не задумываясь, ответил тот, кого назвали «дерой».

— Уж больно он принципиальный, — возразил задавший вопрос, — чуть что — оценку снижает. «Язык, говорит, у тебя хороший, но в работе, говорит, ты безалаберный», — с обидой в голосе произнес он.

— Принципиальным и дают, — воскликнул «дера» и предложил: — Знаешь что? Давай к Степану Ивановичу в больницу пойдем. Вот здорово! Вдруг — придем…

В палату ребят не пустили, и они писали записку в приемнике, наваливаясь животами на подоконник.

«Дорогой Степан Иванович! Поскорей выздаравливайте и проверьте наши тетрадки, которые у вас дома. Мы там, наверно, ошибок понаделали случайно. Нет, и без тетрадок, просто выздаравливайте…

Ваши ученики пятого класса „А“

Николай Леонов,

Федор Задера».

Внизу приписано было другим почерком:

«А насчет безалаберный — не беспокойтесь, стану алаберным».

* * *

В палате мертвенно-тихо. Костромин долго смотрит в одну точку остановившимися глазами, и от этого они похожи на тускловатые стёклышки. Его мучает какая-то неотступная, неуловимая мысль о чем-то несделанном… Кажется, вот-вот ухватит, вспомнит, но мысль снова ускользает, оставляя досадное беспокойство. Только к вечеру Костромин вспомнил, что именно надо сделать, и тихо позвал:

— Сестра!

Она бесшумно подошла, вопросительно посмотрела на больного.

— Дайте, пожалуйста, карандаш, — попросил он, — цветной.

Сестра удивилась этой прихоти, но принесла карандаш.

— Вот… — сказала она, — заточила…

Учитель, наконец, понял, что его так долго мучило: в записке ребят была ошибка. Грамматическая. Ее надо исправить. Привычным движением он перечеркивает в слове «выздаравливайте» букву «а» и надписывает сверху «о». Пальцы сначала бессильно скользят по граням карандаша, но подчеркивают исправленное твердым нажимом. Почему-то стало спокойнее. Учитель снова перечитал записку. Ему страстно захотелось еще раз, еще хотя бы один раз прийти в школу, услышать ее звонкий, чистый голос, ощутить умиротворяющую тишину коридоров после звонка, войти в класс со стопкой проверенных работ.

По классу пронесется взволнованный шепот: «Принес!» Как завороженные, будут смотреть на горку тетрадей, моля глазами: «Не мучьте, раздайте скорей!»

Вот этот, с руками в цыпках, уверен, что написал хорошо, спокойнее других следит за каждым движением Степана Ивановича; его сосед смущенно потупил глаза: он ничего приятного для себя не ждет.

Даже в том, как берут они тетради, сказывается характер. Один, отойдя от стола, нетерпеливо перелистывает ее на ходу, и вздох облегчения невольно вырывается у него; другой, пробежав глазами страницу в красных ссадинах поправок, небрежно бросает тетрадь в парту и старается придать лицу беспечное выражение.

Степану Ивановичу так неудержимо захотелось сейчас же, немедля, очутиться дома за столом, проверить оставленные тетради, что он даже приподнялся на локте.

— Сестра! — позвал