Симочка, недоумевая, развернула бумагу. На скатерть лег синевато-зеленый прозрачный шарф. Казалось, он впитал в себя запах океана, вобрал свежесть дальнего неба. От него трудно было отвести глаза.

Симочка подтолкнула очки на переносице, хотела было решительно сказать, что не нужны ей никакие шарфы, главное — Гарик здоров.

Но Зыков даже побледнел:

— Я в Бомбее… подарки семье покупал… и подумал: вы тоже самый близкий нам человек…

Он сказал это так, что Симочка почувствовала: отказать им в радости нельзя.

Анонимка

Наталья Николаевна возвращалась из школы домой в сумерках. Уроки она дала сегодня, кажется, неплохо, и от этого настроение было превосходным. Все-таки, как бежит время! Давно ли закончила институт, давно ли декан литературного факультета напутствовал их, а вот уже третий год в школе! Наталья Николаевна взбежала по ступенькам лестницы на четвертый этаж, быстро открыла дверь и, чмокнув мать в щеку, стала возбужденно рассказывать ей о школьных делах:

— Представляешь, мам, в восьмом «Б» опять отличились Краснокутский и Панасюк!

Она сбросила с себя синее пальто, отороченное мехом, и, поправляя легкими движениями смуглых рук высокую прическу, повернула к матери свежее, раскрасневшееся лицо:

— Я тебе о них говорила?

— Уши прожужжала! — притворно сердись, ответила мать и ворчливо добавила: — Что ж ты с утра до ночи в школе пропадаешь? В пору кровать туда переносить! Пирожки-то съела?

У матери добрые глаза с красными прожилками на белках, родинка на шее возле мочки правого уха.

— Съела, съела, — весело успокоила дочь и незаметно втиснула портфель подальше, за книги на столе. — Да, так Краснокутский и Панасюк — друзья, водой не разольешь, но любят один над другим подтрунивать. Краснокутский обычно разыгрывает из себя эрудита, знаешь, такого ученого-энциклопедиста… Я спрашиваю сегодня у класса: «Кто из вас читал Бальзака?» Краснокутский тотчас придает лицу глубокомысленное выражение, будто вспоминая название книг: «М… м… м!» Панасюк поворачивает к нему конопатую мордашку и тихо, ехидно спрашивает: «„Три поросенка“ Бальзака, небось, читал?»

После обеда мать спохватилась:

— Да, Наточка, тебе письмо.

— Что ж ты, мамуха, до сих пор молчала! Может быть, от Жени? Давай скорей, — радостно сверкнув карими глазами, воскликнула дочь, хотя от мужа из Кустаная, где он вот уже три месяца был в командировке, письмо получила только вчера.

— Нет, местное, — сказала мать, протягивая серый конверт, и, собрав со стола посуду, понесла ее на кухню.

Первые же строки письма поразили Наталью Николаевну.

Анонимка, написанная явно измененным почерком, была оскорбительной и заканчивалась словами: «Думаете, вас любят? Терпеть не могут! И не только я… Остаюсь, к сожалению, вашим учеником…»

У Натальи Николаевны сжало горло. Лицо горело, будто кто плюнул в него. Ощущение непоправимой беды оглушило ее. Что-то важное и живое оборвалось в сердце. Раздались шаги матери. Наталья Николаевна поспешно спрятала письмо в карман кофточки.

— От кого письмо, Наточка?

— Из редакции, — как можно спокойнее ответила она и, одеваясь, добавила: — Зайду к Маше за методразработкой. Я скоро возвращусь, ты не сердись.

На улице задумчиво падал снег. Полосы света от неплотно прикрытых ставен походили на белые подпорки домов. Учительница медленно шла тихим переулком. К горлу все время подкатывал комок. За что же так? Ведь о школе мечтала с десяти лет. Не балериной хотела стать, не артисткой, а только учительницей. Подружки были в играх ученицами, асфальт тротуара — классной доской. Когда закончила с медалью школу и открылся широкий выбор, подруги удивлялись: «Чудачка, охота тебе идти в педагогический, трепать нервы с такими сокровищами, как мы. То ли дело инженер-конструктор, геолог… Нет, Натка, ты непрактична! Учительница? Это, может быть, и гордо звучит, но…»

«Кто написал пакостное письмо? Как теперь идти в школу? О каждом думать — не ты ли? И это — плата за все? Разве можно оставаться прежней? К черту! Буду, как чиновница, давать уроки… А может быть, я действительно бездарна, желчна, и мне не место в школе?»

И вдруг сверкнула догадка: «Написал Светов из десятого класса!»

Она даже остановилась у решетчатой ограды, за которой внизу лежало скованное льдом море.

Удивительно, как она не догадалась раньше, что написал Светов.

Несколько дней назад в классе Наталья Николаевна пристыдила его:

— Ценность человека не в узких брючках, не в яркой расцветке галстука. Поверьте, совсем не в этом.

В следующие дни он при встречах делал вид, что не замечает ее. Ясно, он писал! А почтовый штамп на конверте? Наталья Николаевна подошла к фонарю, приблизив к глазам серый конверт, стала разглядывать его. Снежинки падали на конверт и тотчас таяли. Вот даже час выемки письма есть. Вчера в пять часов вечера. Именно вчера занятия в десятом классе закончились около пяти, и она задержала комсомольцев: узнать, как идут дела на заводе. Светов не комсомолец. Почта рядом со школой. ОН! И на адресе у буквы «и» закругление такое, какое делает Светов. Открытие немного успокоило, но обида стала ожесточенней.

Ночью, во сне, она утешала себя: «Письмо это мне только снится… А на самом деле, как прежде… Меня любят все ученики…» Но во сне же тоскливо думала о сером конверте, что несчастьем притаился в кармане кофты.

Обычно Наталья Николаевна приходила в школу задолго до начала занятий. Сегодня же появилась в учительской перед самым звонком. Надо было бы зайти в свой класс, узнать, выпустили комсомольцы, как обещали, стенгазету, посвященную заводской практике, или нет. Но идти не хотелось.

В десятом ее урок был третьим. Войдя в класс, она закрыла дверь, пожалуй, громче, чем следовало. Долго искала в журнале нужную страницу, даже не поднимая глаз чувствовала, что класс насторожился. О, пусть они не думают, что она такая наивная и не сумеет разоблачить обидчика. И выдержки, и наблюдательности у нее для этого хватит.

— Расскажите, — так и не поднимая глаз, медленно произнесла она, — о письме…

Она неожиданно в упор поглядела на Светова. Он побледнел, Наталья Николаевна это ясно видела.

— О письме Белинского Гоголю…

Светов, справившись с собой, уже спокойно смотрел серыми глазами на учительницу, словно говорил: «Ну что ж, вызывайте, я не боюсь».

— Отвечать пойдет Светов.

Он отвечал хорошо, но раздражал манерой глядеть поверх ее головы, поджимать тонкие губы. «Иезуитские… Как искусно притворяется», — зло думала Наталья Николаевна, ставя четверку. Когда начала объяснять новый материал, заметила, что лохматый, неповоротливый Дахно о чем-то шепчется с соседом.

— Прекратите безобразие! — неожиданно для самой себя резко выкрикнула Наталья Николаевна.

Собственный голос