хвост. С этого дня Тося стала оживать. Кулачок разжался, и то, что было в нем, она спрятала под подушку. Как-то вечером я неслышно вошла в изолятор. Все остальные выписались оттуда, и Тося лежала одна.

В руках она держала окровавленный лоскуток материи. Я села на постель. Тося торопливо спрятала лоскуток. Я погладила льняные волосы девочки, взяла ее за руку. Мы никогда не расспрашивали детей о прошлом, о родных: когда они «отходят», все рассказывают сами.

Тося лежала молча, с закрытыми глазами. Потом словно с трудом раскрыла их, сказала: «Это мамин платочек». Помолчав, начала рассказывать прерывающимся голосом:

— Мы с мамой в подвале жили, когда Сталинград бомбили… Мама пошла достать что-нибудь покушать… А осколок ей в плечо попал… Рана стала гноиться… Рука напухла… красная такая. Через несколько дней мама подняться не могла… Плакала… и все говорила: «С кем ты останешься?» Потом стала кричать: «Отрежь руку! Отрежь руку!» И просила воды… А воды нет. Я схватила банку и побежала… Кругом все разбито… Нигде воды нет… Я с пустой банкой возвратилась. А мамочка уже умерла. Я расчесала ей волосы. А потом мне стало страшно одной. Я взяла ее платочек и ушла… в другой подвал… Там еще дети были… А потом меня сюда привезли. — Тося снова закрыла глаза и умолкла.

ПОИСКИ

Худенькую девочку с грустными, точно выплаканными глазами я приметила в вокзальной толчее. На голове — большой платок. Старая шубенка аккуратно заштопана. На ногах валенки. Меня словно толкнул кто подойти к ней.

— Как тебя, девочка, зовут?

Она вздрогнула, сжалась.

— Нюра…

— Куда же ты, Нюра, едешь?

— Не знаю…

Голос тихий, дрожащий, испуганный.

— А где раньше жила?

— В колхозе «Кировец».

— С кем, милая?

— С мамой… братиком…

— Почему же ты уехала от них?

Из глаз девочки быстро, словно наперегонки, покатились слезы. Плакала она тихо, видно, привыкла скрывать их.

Я увела ее к себе, накормила, отогрела, и она открылась: «Отец тоже в колхозе был, а потом в город Шахты уехал на работу. Мы к нему осенью собирались. А он написал: „Не приезжайте, мне в командировку…“ И нет, и нет его. На работе сказали: „Уволился“. Мама стала плакать. Лежит и плачет, плачет. Мне так ее жалко стало… И я решила найти папу. Поехала в Шахты… Там сказали: „В Ростов уехал…“ Я сюда… Вот найду… На колени стану, буду просить: „Вернись, папочка, к нам…“ Вы думаете, он не вернется? Он любит меня!»

И смотрела на меня с печалью и надеждой: «Правда, вернется?»

ЖГУЧАЯ ОБИДА

— Можно войти?

— Войди…

На пороге комнаты подросток лет четырнадцати: невысокого роста, с большими невеселыми глазами и упрямым ртом.

— Что тебе?

— Не могу ли я у вас взять книгу прочитать? Анна Сергеевна больна, и библиотека закрыта.

Я мало знаю этого мальчика — он приехал к нам недавно.

— Как тебя зовут?

— Дмитрий Булатов.

В мальчике что-то своеобразное, располагающее. Что? Прямой взгляд? Достоинство, с которым держит себя?

— Садись. Давай познакомимся.

Дмитрий сел на диван.

— Что ты читал и что любишь читать?

Посмотрел спокойно.

— Я все люблю читать. Про открытия и путешествия. Горького очень люблю.

«Вон ты какой!» — подумала я. Мы разговорились о книгах. Он оживился, начал больше походить на подростка. Но стоило мне задеть неосторожно что-то, касающееся его личной жизни, мгновенно замкнулся. Я предложила ему несколько книг. Он выбрал «Миклухо-Маклай», поблагодарил и ушел. Через несколько дней снова появился, облюбовал новую книгу и унес ее, явно избегая разговоров.

Из документов его я узнала: отец Дмитрия погиб на фронте, мать умерла. Он больше года беспризорничал, потом сам пришел в милицию, попросил направить его куда-нибудь.

Воспитательница Ольга Семеновна сказала о Булатове: «Замкнутый, старается быть один, учится, правда, хорошо».

Это все, что она о нем знала.

Как-то под вечер Дмитрий опять пришел ко мне, увидел на столе книгу Аксакова «Детские годы Багрова внука», спросил деликатно:

— Можно посмотреть?

— Разве ты ее не читал? — удивилась я.

— Нет.

— Если хочешь — читай здесь. Ты мне не мешаешь.

Он сел на диван и погрузился в книгу. Часа через два я закончила работу, подошла к нему. В комнате быстро темнело.

— Ну, как, Митя, нравится?

— Очень! Какая у Сережи мама хорошая! — сказал он задумчиво и, словно что-то разглядывая вдали, засмотрелся в окно.

— А твоя мама разве была другой? — спросила я. Видно, вопрос застиг его врасплох. Он быстро словно бы с укором посмотрел на меня и вдруг отвернулся, плечи его вздрогнули. Несколько минут мы сидели молча. Он немного успокоился и почти уже в полной темноте заговорил:

— Другая, конечно… В анкете у меня все неправда… Они оба живы… и отец, и мать… Только… я им не нужен.

Говорил сквозь стиснутые зубы, казалось, боялся, что какие-то лишние слова все же прорвутся помимо его воли.

Воспитывался у бабушки. Отец был военным, жил с матерью Мити где-то на границ. Летом навещали сына. Последние три года мама приезжала одна. Когда Мите исполнилось десять лет, бабушка умерла, и мама взяла его с собой. Дорогой сказала: «С отцом я разошлась. Разные мы». Мама работала экспедитором. К ней часто приходили гости, она уезжала. Утром, когда Митя уходил в школу, она спала, возвращался из школы — ее не было. У него появились уличные друзья, он стал воровать у матери деньги. Узнав об этом, она избила его, кричала: «Убирайся к отцу!»

Он ушел, из дому, поехал искать отца, зная, что тот в Ленинграде.

— Отца я помнил плохо… Когда нашел его квартиру на Введенской, семнадцать, долго не решался позвонить. Но хотелось есть, денег не было — и я позвонил. Открыла женщина. Красивая.

— Вам кого?

— Здесь живет мой отец Булатов? — спросил я.

Она побледнела.

— Войди. Миша, к тебе! — а сама ушла.

Я остался один. Долго стоял. Наконец, из комнаты вышел отец. Я его сразу узнал. А он вроде бы смутился, или даже испугался, что я приехал, или от неожиданности начал задавать вопросы:

— Ты, вероятно, Дмитрий? С кем приехал? Надолго?

Я, когда ехал, думал, все ему расскажу, но он стоял, как чужой. И спрашивал: «Надолго?».

В это время опять вошла женщина:

— Почему ты, Миша, не предложишь ему раздеться? Сейчас придет Надя, и мы будем обедать.

Только она это проговорила, в комнату вбежала нарядная девочка с бантом, кинулась к отцу на шею, стала ему что-то рассказывать.

Он ее подхватил на руки, понес, а мне бросил:

— Раздевайся, Дмитрий.

Я вышел и быстро сбежал по лестнице на улицу.