показался ей чужим, противным. Густо краснея, учительница подумала: «Надо сдерживать себя. Скоро начну бить кулаком по столу». Вслух же обычным ровным голосом сказала:

— Не надо разговаривать, — и продолжала рассказ.

За две минуты до звонка она сделала еще одну попытку уличить Светова.

— Я хотела с вами поговорить об одном важном деле, — обратилась Наталья Николаевна ко всем. Ей опять показалось, что Светов насторожился. — Как вы думаете, не лучше ли вывесить нашу стенгазету в коридор? Ведь всей школе интересно, как работает выпускной класс.

Светов презрительно скривил губы. «Может быть, кривится потому, что в газете есть статья, критикующая его?» — подумала учительница. «Нет, писал он!» — на этот раз бесповоротно решила Наталья Николаевна.

После звонка она торопливо вышла из класса. Было стыдно и своего неврастенического крика, и недостойных пинкертоновских ухищрений, и того, что поставила Светову четверку, хотя вправе была бы поставить пять. Ныло сердце. Мысли метались в поисках ответа: как держать себя дальше?

В учительской сидела на диване, нелюдимо нахохлившись. Подружка Маша спросила озабоченно:

— Ты, Наточка, не заболела?

— Нет, — отрезала Наталья Николаевна, видом и тоном своим давая понять, чтобы ее не трогали.

Рядом, у окна, пожилой историк Дмитрий Тимофеевич, поблескивая пенсне на длинном с горбинкой носу, говорил круглолицему добродушному преподавателю математики:

— Я вчера у Антона Семеновича Макаренко прелюбопытнейшую вещь вычитал — о педагогических бестиях.

— Что-то не помню, — признался преподаватель математики и достал ириску. Он отвыкал курить и раздражал курильщиков этими ирисками. Наталья Николаевна невольно прислушалась к разговору:

— Прочтите! — посоветовал Дмитрий Тимофеевич. — Не ручаюсь за точность, но написано так: «Я лично никогда не добивался детской любви и считаю, что эта любовь, организуемая педагогом для собственного удовольствия, — преступление. Важно, что я воспитываю настоящих людей. А припадочная любовь, погоня за ней — вредны. Пусть любовь придет незаметно от ваших усилий… Педагогические же бестии, которые кокетничают в одиночку и перед учениками и перед обществом, хвастают этой любовью, — никого воспитать не могут». А? Ведь точнее не скажешь?

— Я об этом тоже не однажды думал, — соглашаясь, кивнул учитель математики. — Главное — не внешнее выражение ими любви или нашей к ним… а ответ перед своей совестью… Чтобы не успокаивалась она. Все ли сделал для них? Так, чтобы выросли настоящими? Достаточно ли требователен, справедлив был к ним и к себе? Вот это и есть чувство без приторности. Будущее в них любить. Остальное само придет. Ведь работаем не за спасибо, не ради сердечных излияний, хотя, знаете, Дмитрий Тимофеевич, и это приятно бывает, право, приятно…

Звонок позвал в классы, но все время, пока вела Наталья Николаевна в этот день уроки, и позже, дома, она мысленно невольно возвращалась к подслушанному разговору старых учителей. А правда, как поступил бы Антон Семенович на ее месте, получив вот такой грязный листок? Стал бы после этого по-чиновничьи относиться к труду? Распространил обиду на всех детей? Или постарался того же Светова сделать лучше, благороднее?

Но для этого надо иметь самому большое, доброе сердце, а не такое обидчивое, маленькое, как у нее, Натальи Николаевны.

* * *

Вскоре Виктор Светов заболел. Он работал в слесарной, разгорячился, вспотел, выскочил в одной рубашке во двор и схватил воспаление легких. Наталья Николаевна знала, что матери у Виктора нет, отец, инженер-путеец, часто и подолгу бывает в отъезде, и поэтому в первый же свободный день решила поехать к Виктору в больницу. Она ни минуты не задумывалась над тем, как будет воспринято ее появление. Просто не могла не поехать, раз человек в беде. Виктор лежал в небольшой светлой палате не один — еще трое больных посмотрели на пришедшую: кто безразлично, кто с любопытством. Она неловко села на табуретку возле кровати Виктора, пораженная тем, как изменилось лицо юноши: оно стало восковым, а беспомощные руки его походили на угловатые лапки кузнечика. При виде учительницы Светов удивленно, радостно встрепенулся, благодарная улыбка тронула его тонкие губы, глаза по-детски доверчиво поглядели на нее.

— Что это ты вздумал болеть? — шутливо спросила Наталья Николаевна.

Виктор облизнул сухие губы:

— Спасибо, что пришли…

— За что же тут благодарить? Ведь и ты бы проведал меня, если бы я заболела?

— Я сам давно хотел сказать, — начал было Светов, и легкая краска волнения проступила у него на щеках, но учительница торопливо, даже испуганно остановила его:

— Ты сейчас поменьше говори… Лучше, я…

И она стала рассказывать, что произошло вчера с седьмым «В» в кабинете физики на уроке Владимира Ивановича. Учитель решил подготовить ребят «к пониманию причин и следствий».

— Вот сейчас, — сказал он, — я подойду к водопроводному крану, открою его, и вы удостоверитесь, что потечет вода. Это — совершенно неизбежно. Причина — я открыл кран, следствие — течет вода.

Владимир Иванович повернул кран и… вода не потекла. Оказывается, ученики, узнав об этом примере у седьмого «Б», на перемене где-то в коридоре перекрыли воду.

Виктор ясно увидел маленького, полного, в синем халате, учителя физики и беззвучно рассмеялся:

— Представляю, как озадачен был Владимир Иванович!

— Но самое интересное произошло дальше, — улыбнулась Наталья Николаевна. — Поднимается Кузькин, помнишь, у которого один глаз зеленоватый, а другой карий, и говорит: «Разрешите, Владимир Иванович, на минутку выйти, и тогда все получится… И причина и следствие…»

Учительница еще долго сидела в палате, рассказывала Светову о его товарищах, о школе, о том, как проходит практика на заводе. Уже уходя, вспомнила:

— Да, я тебе книгу Джека Лондона захватила «Мятеж на Эльсиноре», а в кульке — это ребята передали… Они все кланяются. Немного окрепнешь — придут навестить.

— Спасибо, — протянул руку Светов, — я скоро выздоровею. Вы еще придете?

…Всю следующую неделю Наталья Николаевна бегала по учреждениям, объясняла, просила, требовала путевку в санаторий для Светова. Обычно застенчивая, она действовала на этот раз настолько решительно, что добилась своего, и больничный врач, вручая Виктору путевку, сказал: «Школа достала, молодой человек».

* * *

С весны учебный год покатился под горку. И вот уже позади подготовка к экзаменам, сами экзамены, — и наступил тот единственный, для каждого выпускника неповторимый вечер прощания со школой, отрочеством, когда все уже позади и в радость вплетается горьковатинка разлуки. Сколько хлопот: тут и разверстка на вилки, скатерти, и сюрприз с приготовленным мороженым, и самовар, для чего-то водруженный на столе, накрытом во вчерашнем десятом классе, и таинственные шепоты о том, как посмотрит директор на портвейн, и огорчения, когда посмотрел неодобрительно.

На вечере солидный, строгий историк Дмитрий Тимофеевич неожиданно станцевал гопак. У тарелки математика обнаружена была