комнате — полки. Уже все семь. Уже с книгами.

Катя останавливается.

Смотрит.

— Семь, — говорит она.

— От пола до потолка, — говорю я.

— Лисёнок?

— Вон там. Рядом с Бродским.

Катя находит. Смотрит.

— Хорошо стоит, — говорит она.

— Да.

— Пустое место?

— Справа.

Она смотрит на пустое место.

— Правильно, — говорит она.

Максим выходит из кладовки — там он расставлял инструменты.

— Привет, Катя.

— Привет. — Она смотрит на него. — Семь полок.

— Да.

— Хорошая работа.

— Мы вместе, — говорит он.

— Знаю. Поэтому — хорошая.

Вечером — первый вечер по-настоящему, когда всё расставлено и можно просто сидеть — мы сидим на диване.

Нашем диване.

В нашей квартире.

Свет уже вечерний — восточное окно, солнце ушло, но комната светлая. Майский вечер.

— Максим.

— Да?

— Как?

— Что — как?

— Как тебе. Здесь.

Он смотрит на комнату. На полки. На окно. На меня.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо — нечего улучшить?

— Хорошо — правильно, — говорит он. — Это другое значение. Не «нечего улучшить». Просто — правильно.

Я смотрю на него.

— Ты расширил шкалу.

— Немного.

— «Плохо, нормально, хорошо» — и теперь «правильно».

— Четыре значения, — говорит он.

— Это рост.

— Это жизнь, — говорит он. — Жизнь расширяет шкалу.

Я думаю об этом.

— Да, — говорю я. — Именно.

Ночью я не сплю.

Лежу и слушаю — новые звуки, новый дом. Другие. Не плохие — просто другие, нужно привыкнуть.

Где-то за стеной — тихо. Кирпич хороший.

Максим спит рядом — ровно, спокойно. Его дыхание я уже знаю.

Я смотрю в потолок.

Три двадцать.

Высоко.

Хорошо.

Думаю — о чём думаешь в первую ночь в новом доме. Обо всём сразу и ни о чём конкретно. О парковке с табличкой у плинтуса. О синей папке. О пледе из шкафа. О Берлине и Пренцлауэр-Берге. О Петербурге и балконе. О борще со стикером. О деревянной коробочке.

Длинный путь.

— Вера, — говорит Максим в темноте.

Я думала он спит.

— Да?

— Не спишь?

— Нет.

— Новые звуки?

— Да.

Пауза.

— Привыкнешь, — говорит он.

— Знаю. — Молчание. — Ты тоже не спишь?

— Немного.

— Новые звуки?

— Нет, — говорит он. — Думаю.

— О чём?

Долгая пауза.

— О том что это — правильно, — говорит он. — Просто лежу и думаю что правильно.

Я лежу рядом с ним в темноте.

— Максим.

— Да?

— Мне тоже.

— Хорошо?

— Хорошо.

Мы лежим.

За окном — майская Москва. Тихая. Своя.

— Максим.

— Да?

— Помнишь что ты сказал в самом начале? На парковке?

— «Вы стоите на моём месте».

— Да.

Пауза.

— Теперь другое место, — говорит он.

— Общее.

— Да. — Тихо. — Лучше.

Я улыбаюсь в темноту.

— Да, — говорю я. — Лучше.

Утром — первое утро.

Я просыпаюсь раньше его — непривычно, обычно он раньше.

Встаю тихо. Иду на кухню.

За окном — май, утро, солнце только встаёт. В кухне светло — кухонное окно на юг, там тоже будет хорошо днём.

Ставлю чайник — наш чайник, тот что был у него.

Жду.

Смотрю в окно.

Двор — закрытый, тихий. Деревья — молодые, только листья раскрылись. Зелёные, яркие, майские.

Слышу — он встал.

Приходит на кухню. В домашнем свитере. Смотрит на меня.

— Доброе утро.

— Утро.

Он смотрит на чайник.

— Поставила?

— Да.

— Хорошо.

Он встаёт рядом. Смотрит в окно.

— Двор хороший, — говорит он.

— Тихий.

— Деревья молодые.

— Вырастут.

— Да. — Пауза. — Долго.

— Мы увидим.

Он смотрит на меня.

— Да, — говорит он. — Увидим.

Чайник закипает.

Мы делаем кофе — автоматически, привычно: он варит, я достаю кружки. Белая — моя. Тёмная с логотипом — его. Уже здесь, уже на нашей полке.

Садимся.

Пьём.

Молчим.

Хорошим молчанием — нашим, тем самым. С самого начала оно было — в лифте, в переговорной, в столовой у тёти Люды. Теперь — дома. На нашей кухне.

— Максим.

— Да?

— Сегодня надо купить анютины глазки.

— Я помню.

— Рассаду уже продают.

— Я видел вчера, — говорит он. — У метро. Подождёт до выходных.

— До выходных, — соглашаюсь я.

Мы пьём кофе.

За окном — утро, деревья, май.

В субботу мы идём на рынок.

Рассаду продаёт бабушка у входа — много всего, в маленьких стаканчиках. Анютины глазки — вот они, в углу. Фиолетовые с белым, белые, жёлтые.

— Какие? — говорю я.

Максим смотрит.

— Фиолетовые с белым, — говорит он.

— Как у тебя на подоконнике были.

— Да.

— Хорошо.

Мы берём шесть ростков. Бабушка заворачивает.

— Молодые люди, — говорит она, — первый раз цветы покупаете?

— Нет, — говорит Максим. — Третий.

Бабушка смотрит на него.

— Третий — это серьёзно, — говорит она.

— Да, — говорит он. — Серьёзно.

Мы платим. Идём домой.

Сажаем на подоконнике в большой комнате.

Восточное окно — то самое. Утренний свет.

Максим делает это аккуратно — каждый росток отдельно. Я держу горшок. Пока он сажает я смотрю на его руки — те же руки которые делали полки, которые убирали прядь с моего лица под фонарём, которые держали деревянную коробочку.

— Куда кривит? — говорит он.

Я смотрю на росток.

— Ровно, — говорю я.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

Мы сажаем все шесть. Поливаем.

Встаём.

Смотрим.

Анютины глазки на восточном подоконнике. Маленькие пока. Растут.

— Раз в три дня, — говорю я.

— Знаю, — говорит он.

— Максим.

— Да?

— Не перепольёшь?

— Не переполью.

— Ты тревожный цветовод.

— Я предусмотрительный цветовод.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

— Вера.

— Что?

— Раз в три дня.

— Раз в три дня, — соглашаюсь я.

Он смотрит на цветы.

Я смотрю на него.

— Максим.

— Да?

— Они живучие.

— Говорила.

— Всегда говорю правильно.

— Иногда, — говорит он.

— Часто.

— Часто, — соглашается он. Без паузы.

Потом — Катя приходит.