— Пауза. — Верочка давно не ела так хорошо если судить по тому как она говорит о вас.

Я смотрю на маму.

— Мама.

— Что? Это правда.

Максим смотрит на меня. Потом на маму.

— Я буду стараться, — говорит он. Просто.

Мама смотрит на него.

— Я знаю, — говорит она.

Лифт приходит.

Мы входим.

Двери закрываются.

В лифте мама молчит до первого этажа.

Потом говорит:

— Хороший человек.

— Да.

— Сложный.

— Да.

— Это не проблема, — говорит мама. — Простые — скучные.

— Ты никогда этого не говорила.

— Потому что раньше ты выбирала простых.

Я иду рядом с мамой по ночной улице и думаю об этом.

— Игорь был простой?

— Игорь был понятный, — говорит мама. — Это разные вещи. Понятный — это когда всё на поверхности и нечего открывать. — Пауза. — Этот — не понятный сразу. Но — честный. Это важнее.

— Откуда ты знаешь что честный?

— Потому что он сказал «страшно, но хочу», — говорит мама. — Нечестные люди не говорят что им страшно.

Я иду и молчу.

— Мама.

— Что?

— Ты всё замечаешь.

— Тридцать лет математики, — говорит она. — Я привыкла видеть что есть, а не что должно быть.

Мы идём к метро.

— И ещё, — говорит мама.

— Что?

— Он смотрел на тебя.

— Я знаю. Катя тоже говорила.

— Катя говорила как?

— Как на своё.

— Она права, — говорит мама. — Но я бы сказала иначе.

— Как?

Мама идёт рядом. Думает — по-настоящему, не торопится.

— Как на человека которому рад, — говорит она наконец. — Это другое. «Своё» — это владение. А он смотрит — как будто ему хорошо что ты есть. Просто хорошо.

Я иду.

Думаю.

— Это лучше?

— Это правильнее, — говорит мама.

Ночью я лежу и смотрю в потолок.

Мама спит в соседней комнате — ровно, она всегда спит быстро, это её математическое качество: закрыть задачу и отдыхать.

Я не сплю.

Думаю о «хорошо что ты есть. Просто хорошо».

Пишу Максиму — поздно, почти полночь:

«Ты не спишь?»

Он отвечает быстро:

«Нет. Как мама?»

«Спит. Устала».

«Хорошо что приехала».

«Тебе понравилось — знакомиться?»

Долгая пауза.

«Да», — пишет он. — «Она задаёт правильные вопросы».

«Я говорила».

«Говорила».

Пауза.

«Вера».

«Да».

«Она тебя любит».

Я смотрю на это.

«Конечно».

«Нет — не конечно, — пишет он. — Это видно. Она смотрит на тебя — и видно».

Я лежу с телефоном.

Максим Северов — который сам вырос с мамой которая уехала в Финляндию, с отцом который был человеком настроения — смотрел сегодня вечером как мама смотрит на меня.

И написал об этом.

Ночью.

«Максим», — пишу я.

«Да».

«Ты тоже. Ты тоже любишь».

Долгая пауза.

«Да», — пишет он наконец. — «Люблю».

«Это письмо?»

«С подписью».

«Получила».

Тишина в переписке.

Потом:

«Спокойной ночи, Вера».

«Спокойной ночи».

Я кладу телефон.

Смотрю в потолок.

Думаю о том, что этот вечер — индейка по трём рецептам, Бродский и мама, пустое место на полке «потому что некуда расти» — этот вечер останется.

Из тех которые остаются.

Не потому что громкие. Потому что настоящие.

За стеной ровно дышит мама.

Где-то на другом конце Москвы человек смотрит на анютины глазки и думает — или уже спит, сложно сказать.

Я закрываю глаза.

И думаю последней мыслью — совсем тихой, почти без слов:

хорошо что есть.

Просто хорошо.

В субботу утром мама пьёт кофе на моей кухне.

Смотрит на чайник Максима.

— Верочка, — говорит она.

— Да?

— Оставь место.

— Что?

— Как на полке. — Она смотрит на меня. — Всегда оставляй место. Для нового. Для роста. Для неожиданного.

Я смотрю на неё.

— Мама. Это про полку или про жизнь?

— Про всё, — говорит мама. — Это одно и то же.

Она пьёт кофе.

За окном — ноябрьское утро. Серое, московское.

Хорошее.

Глава 29. Декабрь, лисёнок и неожиданное

Книга выходит в начале декабря.

Катина — та самая, про лисёнка который боится темноты. Издательство детское, московское, тираж небольшой но хороший. Катя говорит об этом буднично — «вышла, можно купить» — но я слышу под буднично то, что там есть.

Я покупаю три экземпляра.

Один — себе. Один — маме, она любит Катины книги. Один — не думаю кому, просто беру.

В субботу мы с Катей идём в книжный.

Её книга стоит на полке — в детском отделе, среди других. Небольшая, с обложкой которую я знаю наизусть: лисёнок у края тёмного леса, смотрит в темноту, уши прижаты. Напуган. Но стоит.

Катя берёт экземпляр. Смотрит.

— Ну, — говорю я.

— Ну, — говорит она.

— Как?

— Странно, — говорит она. — Когда рисуешь — оно твоё. Когда выходит — уже всех.

— Это хорошо?

— Да. — Пауза. — И страшно немного.

— Обе вещи сразу.

— Да.

Мы стоим в книжном перед полкой.

— Катя.

— Что?

— Лисёнок хороший.

— Я знаю, — говорит она просто. — Но приятно слышать.

Мы берём ещё по экземпляру — она подпишет, традиция — и идём в кафе рядом.

В кафе Катя подписывает мой экземпляр.

Долго думает. Потом пишет — я не смотрю, она не любит когда смотрят.

Закрывает. Протягивает.

Я открываю на титульной странице.

«Вере — которая всегда говорит куда кривит. И всегда права. Люблю. К.»

Я смотрю на это.

— Катя.

— Что?

— Ты написала про полки.

— Я написала про тебя, — говорит она. — Полки — это метафора.

— Метафора чего?

— Того что ты умеешь. — Она берёт кофе. — Ты видишь куда кривит. В работе, в людях, в себе. Не всегда говоришь — но видишь. А когда говоришь — права.

Я смотрю на надпись.

— Спасибо.

— Не за что. — Пауза. — Ему тоже купила?

— Да.

— Не подписала ещё?

— Нет. Хотела спросить — что написать.

Катя смотрит на меня.

— Вера. Ты спрашиваешь меня что написать Максиму.

— Ты автор.

— Ты его знаешь лучше меня.

— Но ты видишь со стороны.

Катя думает. Пьёт кофе.