к губам Габриэла, рыжая официантка выслушала пожелание и через минуту прибежала с пухлым графином терпкой настойки. Видимо, герцог сегодня не «за рулем».

– Не стесняйтесь, тэйра. Берите что нравится и ешьте как удобно, – прокомментировал Габ отсутствие порционных тарелок и приборов. – Мне по вкусу наблюдать, как девушка удовлетворяет свой аппетит.

Решив подать пример, Габриэл свернул мясной ломтик в трубочку, макнул в пикантный соус и отправил в рот. Я потянулась к лепешке и хорошенько «испачкалась» в муке – так, чтобы божественный росчерк присыпало белым.

– Как вам? – уточнил герцог, когда я вонзилась зубами в край лепешки.

– Мм-м… Невероятно. Непривычно… словно из другого мира, тэр, но очень вкусно, – улыбнулась, пытаясь определить, что за травы повар положил внутрь.

Сначала мерещились нотки базилика, потом тимьяна, но нет… это было что-то местное, сатарское. Ростбиф тоже оказался вовсе не ростбифом: мясо более насыщенное вкусом, нежели говядина, с легкой горчинкой и розовой жировой сеточкой. А уж какой пирог… какой пирог… Чертов шедевр иномирской кулинарии!

– Мне нравится ваш аппетит, Эмма, – хрипло заметил Габриэл, не отрывавший взгляда от моих губ. Впивался в них с тем же болезненным наслаждением, что я – в припудренную сахарную ягодку. – Позвольте?

Потянулся через стол и пальцами стряхнул что-то с моей щеки. Отпечаток разгорелся на коже, и я смущенно отвела глаза. Эта грайнитовая зелень напротив, глубокая, кипучая… Она заглатывала меня целиком.

– Вы утолили голод, тэйра Барнс? – спросил, когда все блюда опустели наполовину.

– А вы?

– Не вполне, но… еще не вечер, верно?

Больше нам съесть было не под силу, и Габ распорядился, чтобы остатки отдали страждущим, что на рассвете стягиваются к площади Пьяни.

С легким хмельным послевкусием на губах я выбралась из-за стола и позволила укутать себя в пурпурную мантию. Габриэл намеренно тянул время, наминая ткань пальцами, вдавливая ее в плечи, в локти, случайно касаясь оголенных островков кожи… Я понимала, что он творит, но пока это было приятно и не особо навязчиво. Да и теплые напитки с вкусной едой сделали свое дело: я расслабилась и рассеянно приспустила «щиты».

За ужином в харчевне герцог болтал о пустяках, расспрашивал об учебе, о Галлее, даже о грумле, не касаясь личного. Того, что я хотела бы сохранить под замком. А теперь, выбравшись из «Приюта усталой богини», Габ и вовсе замолк. Просто брел рядом со мной, вдыхая мороз и стряхивая с темной гривы редкие снежинки.

Тишина не напрягала, не вызывала чувства неловкости. Напротив, выглядело, будто это идеальный для него вариант прогулки.

Мы сделали пару кругов по площади, огибая фонтан с подмерзшими божествами. Я мысленно показала кулак заиндевелой Вергане, послала просительный взгляд Сато, скривилась перед величавым ликом Триксет… Только к Шарии у меня не было претензий. Пока.

– Мне пора возвращаться, тэр, – пробормотала с долей неуверенности, прикрывая меховым воротом подбородок.

Снегопад усиливался, снежинки стали крупнее, они уже наполовину забелили герцогскую голову.

– Еще не пора, – хрипло не согласился он и, смяв мою рукавицу, потянул на другую темную улицу.

– Стойте… Вы же обещали…

– Это вторая, не третья, – «успокоил» Габриэл и резко остановился, закопавшись в сугроб сапогами.

Мы очутились в колодце наглухо закрытых домов: жившие тут сатарцы давно погасили свет и улеглись спать. Пока я озадаченно оглядывалась, герцог успел сунуть перчатки в карманы и расстегнуть серое пальто. Одним взмахом он распахнул пурпурную мантию и, забравшись горячими руками под ткань, притянул меня за талию к себе.

– Так будет теплее, Эмма, – прошептал коварно, когда его плащ укрыл нас с двух сторон, а в живот уперлась пряжка армейского ремня.

– Что вы задумали?!

Дернулась, но куда уж там. Генеральские пальцы давно освоили стальной захват. От груди под мундиром тянуло жаром, прерывистые выдохи согревали щеки. Он прав, замерзнуть мне не грозит…

Грозит мне кое-что пострашнее!

– На ваших губах остался сахар, Эмма… Дайте его сюда, – он наклонился, забирая меня в плен зеленых глаз, наглых рук и опасных вздохов. – С вами я почему-то все время голодный.

Габриэл оттеснил меня к каменной стене спящего дома, для удобства сложил пурпурный капюшон «подушкой» под затылком… и без всякого разрешения впился в губы.

Глава 27

Укрытые тенью и снежной взвесью, точно черно-белым балдахином, мы подпирали стену чужого дома и тонули… тонули в чертовом поцелуе. Глубоком, алчном, сахарно-терпком, хмельном и медовом. Как все то, чем потчевал нас повар «Приюта усталой богини», только во сто крат вкуснее, насыщеннее и гуще.

– П-перестаньте… – взмолилась я, улучив секунду для вдоха.

– Бросьте, – прорычал Габриэл, снова вминаясь в мои губы. – Вам тоже вкусно.

Ладошка под рукавицей горела. Чесалась, словно у меня началась острая аллергия на священные метки. Хоть кожу сдирай!

Дыхание перехватывало, в груди колотилось бунтующее сердце. Веки предательски закрывались, расслабленное тело, измотанное прогулкой и разгоряченное напитками, жаждало человеческого тепла. Чтобы и обняли, и погладили, и утешили бедную Лизавету, угодившую в большие неприятности…

И герцог гладил. И обнимал, и щекотал выдохами, и захватывал в плен губы – то вместе, то по очереди… Зеленые глаза светили прямо в душу, но что они видели? Рыженькую неллу, спятившую от мужского напора. Бедную магичку, нашедшую пристойный способ обучаться в академии…

Прижми герцог Грейнский настоящую воспитанницу приюта Монтилье (или, что еще хуже, титулованную тэйру из обедневшего рода), что сделала бы она? Разве дала б отпор? Ни одна из студенток не стала бы противиться жаркому поцелую. Она вручила бы этим глазам, рукам и плечам все без остатка. И губы, и сахар, и чистоту в придачу.

В «брачную ночь» (назовем так тот кошмарный сон) варвар на мои губы и глядеть не желал. Отворачивался брезгливо, плевался мысленно. А теперь взора от них не отрывал, точно накрепко заарканенный.

Любопытство захлестывало. Безрассудное, смертоносное, оно разливалось внутри кипящими пузырьками. Эти жесткие губы, вполне способные быть чувственными по острой необходимости, манили, раззадоривали…

И я позволяла им. И прикусить мягко, и настойчиво раздвинуть мои, и вторгнуться в рот с изучающими, а то и захватническими намерениями…

Умелые, требовательные, напитанные властью, его поцелуи пугали. Герцог прикасался так, будто имел на меня права. Будто прятал в кармане векселя и расписки, по которым нелла Эмма вся до последней косточки принадлежит тэру Грейнскому.

Опустим подробности, что по местным законам действительно принадлежала.

– Сладкая рыжая Эмма… К чему вы так меня боитесь? – хрипел он надсадно, заглушая слова короткими поцелуями. Припадая к губам и отрываясь резко, мучительно, порождая внутри назойливый, ноющий голод. – Я уже говорил… что страшен лишь для