милицию. Нужно было рассказать Копылову всё, что он узнал. Нужно было арестовать Варвару, пока она не убила снова. Но он стоял и стоял, не в силах сделать первый шаг.

Потому что вдруг на мгновение — на совсем короткое мгновение, — подумал о том же, о чем наверняка думала и сама Варвара постоянно.

Ведь Иван Павлович тоже доктор. И тоже много чего видел. В том числе мучения тех, кого уже не спасти.

Врач, который всю жизнь боролся за каждую жизнь, вдруг понял, что не знает ответа на самый главный вопрос. Где проходит грань между милосердием и убийством? Имеет ли право врач облегчать страдания, если облегчение это — смерть?

Решать за другого, даже если ты уверен, что поступаешь во благо — это неправильно. Красивые слова. Правильные. Но он сам не был в них уверен. Потому что никогда не видел, как умирает семнадцатилетний мальчишка, крича всю ночь. И не держал его за руку, понимая, что ничем, совсем ничем не можешь помочь.

«Нет!» — сам себе сказал Иван Павлович.

Ты не бог, чтобы вершить жизнями людей. И ни у кого нет такого права убивать других.

Иван Павлович тряхнул головой, откидывая жуткие мысли и пошёл в больницу. Ноги сами собой несли его по набережной, где ветер с Волги гулял свободно, сбивая дыхание и разгоняя тяжёлые мысли. Последние дни вымотали его до предела — расследование, разговоры, вскрытия. Он чувствовал, как усталость въелась в кости, как в голове всё смешалось в один тяжёлый, липкий ком.

Хотелось домой. К Анне. К её тихому смеху, к книжным полкам, к запаху её духов, который оставался на подушке. К той жизни, где были понятные дела, ясные диагнозы и не нужно было решать, где проходит грань между милосердием и убийством.

Он остановился у парапета, глядя на воду. Волга текла серая, тяжёлая, с белыми барашками на волнах. На том берегу, в Заречье, дымили трубы, сновали люди, жили своей жизнью. А он стоял и думал о том, как же отсюда выбраться.

— Барин! А, барин!

Голос донёсся снизу, от пристани. Иван Павлович обернулся и узнал старика — того самого, что переправлял их с Березиным через реку. Макар. Дед Макар. Седой, сутулый, в рваном тулупе, но глаза живые, хитроватые. Он сидел на перевёрнутой лодке, чинил сеть и щурился на солнце.

— Макар! — Иван Павлович обрадовался неожиданной встрече, будто увидел старого знакомого. — Здравствуй. Как дела?

— А ты гляди, — старик усмехнулся, кивая на лодку. — Помаленьку. Сеть вот чиню. Рыба идёт, а рвать стало. Хоть плачь.

Иван Павлович присел рядом на ящик. От реки тянуло сыростью, но солнце пригревало по-осеннему ласково. Хорошо было сидеть вот так, никуда не спешить, смотреть, как старик ловко перебирает ячеи.

— Как корова? Подлечил?

— Подлечил, барин. Не соврал ты. Все как ты велел, так и сделал. Нормально, меньше перхать начала.

— Ну и хорошо. Макар, а что с переправой? — спросил доктор. — Когда починят?

Старик хмыкнул, отложил сеть.

— Переправу-то? Да кто ж её чинить будет теперь, барин? Вон как вода поднялась. Мутная, сильная. Так что не скоро, ох не скоро.

— А как же… — Иван Павлович аж растерялся. — А как же в город? В Москву?

— Так на пароходе, — Макар оживился, заговорил быстрее. — Вон, говорят, через два дня мимо нас «Амазонка» пойдёт. Пассажиров берёт. До самой Москвы довезёт, коли билет добудешь.

Иван Павлович встрепенулся.

— «Амазонка»? Пароход? До Москвы?

— А то! — Макар довольно кивнул. — Из Рыбинска идёт, товар везёт. В Спасске стоит часа три, грузится. Потом — на Нижний, а там и до Москвы рукой подать. Капитан там хороший, людей берёт, только не дёшево. Но ты, барин, московский, неужто денег нет?

Иван Павлович не слушал уже про деньги. В голове вертелось: пароход. Через два дня. До Москвы. Домой. Вот оно! Шанс! К черту весь этот Спасск-на-Волге! Написать подробный доклад, передать дело Копылову — и пусть разбирается. А он — домой.

— А точно через два дня? — переспросил он.

— Точно, барин. Я у пристани кручусь, всё знаю. Позавчера телеграмма пришла. Стоянка в Спасске — в четыре утра, отправка — на рассвете. Отчаливает. Так что, если хочешь — успеешь.

Иван Павлович почувствовал, как тяжесть последних дней вдруг стала легче.

— Спасибо, Макар, — сказал он искренне. — Обрадовал.

— На здоровье, барин, — старик снова взялся за сеть. — Ты только билет заранее возьми, в кассе на пристани. А то разберут, пешком пойдёшь.

— Возьму, — пообещал Иван Павлович. — Обязательно возьму.

Билет… Да прямо сейчас и нужно взять, пока все не раскупили!

Иван Павлович свернул с набережной в сторону пристани. Настроение было приподнятым, почти праздничным. Пароход. Через два дня. Домой. Он даже зашагал быстрее, представляя, как войдёт в кассу, возьмёт билет, а потом, уже на пароходе, будет стоять у борта и смотреть, как уплывает этот город с его тайнами, смертями и женщиной с тихим голосом и золотыми руками.

До пристани было минут десять ходьбы. Надо было пройти через Кривой переулок — короткую, тёмную улочку, зажатую между старыми складами и глухими заборами. Днём там было пустынно, но безопасно. Иван Павлович уже почти вышел на светлую набережную, когда услышал сзади шаги.

Он не придал этому значения — мало ли кто идёт по переулку. Но шаги ускорились. И в тот момент, когда он начал оборачиваться, что-то тяжёлое обрушилось ему на затылок.

Удар был точным, профессиональным. Мир взорвался белой вспышкой, потом погас. Иван Павлович успел почувствовать, как колени подкашиваются, как тело теряет вес, как лицо встречается с холодной, мокрой брусчаткой. А потом — ничего. Только темнота, густая, глухая, без единого звука.

Глава 22

Очнулся он от холода. Сырой, въедливый холод, который пробирался под одежду, лип к коже, заставлял зубы стучать. Иван Павлович попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Голова гудела, каждый удар пульса отдавался в затылке тупой, ноющей болью.

Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Камень. Пол был каменный, неровный, с выщербленными плитами. Воздух стоял тяжёлый, затхлый, пахло сыростью, плесенью, чем-то кислым и ещё — едва уловимо — керосином. Где-то капала вода, мерно, однообразно, словно маятник отсчитывал такт.

Иван Павлович попробовал пошевелиться и понял, что руки его заведены за спину