У нас показания свидетелей. И улики. И этот, Рябой, которого она наняла Ивана Павловича убрать, — тоже показал, узнал ее. Мы уже очную ставку сделали. Что вы еще хотите?

— Я хочу поговорить с ней, — севшим голосом произнес Березин. — Я имею право.

Копылов остановился, обернулся. В полутьме лицо его было серым, усталым, но глаза смотрели цепко.

— Имеете, — кивнул он. — Нет у меня желания устраивать вам свиданку, но… черт с вами, свидьтесь, черт знает когда еще удастся. Только не долго.

Он махнул рукой куда-то в сторону, повернулся и зашагал дальше.

Камера находилась в подвале — сырая, холодная, с единственным окошком под потолком, сквозь которое едва пробивался мутный утренний свет. У двери стоял красноармеец с винтовкой, щуплый паренек с испуганными глазами. Увидев начальство, вытянулся.

— Открывай, — бросил Копылов.

Лязгнул засов, скрипнула дверь. Внутри было темно. Копылов зажег керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял ее повыше.

Варвара Тимофеевна сидела на деревянной лавке у стены, сложив руки на коленях. Одета была в то же темное платье, что и вчера, только платок сняла, и волосы ее, русые с проседью, лежали гладко, аккуратно. Лицо спокойное, даже умиротворенное. Увидев вошедших, она не вздрогнула, не отвела взгляда. Только чуть приподняла голову и посмотрела прямо на мужа.

— Коленька, — сказала она тихо. — Пришел.

Березин сделал шаг вперед, остановился. Губы его тряслись, руки дрожали.

— Варя… — выдохнул он. — Скажи, что это неправда. Скажи, что они ошиблись. Скажи, что ты не…

— Не скажу, — перебила она мягко. Голос ее был ровный, спокойный, будто речь шла о погоде или о том, что на обед. — Не скажу, что не я. Потому что я.

Иван Павлович, стоявший в дверях, почувствовал, как холод пробежал по спине. Копылов молчал, только сжал челюсти так, что желваки заходили.

Березин опустился на колени перед женой, схватил ее руки.

— Зачем? — прошептал он. — Варя, зачем? Они же… люди… они… у них семьи были… дети…

Варвара Тимофеевна посмотрела на него с бесконечной, какой-то материнской жалостью. Освободила одну руку, погладила его по голове.

— Они мучились, Коленька, — сказала она тихо. — Каждый из них мучился. Учитель Миронов — дочери утонули, он ночей не спал, все думал, как они там, в холодной воде. Офицер Ковалёв — с войны пришел, а война из него не вышла, он каждую ночь кричал, каждую ночь убитых своих видел. Торговец Елисеев — сына потерял, мальчика восьми лет, от скарлатины. Егор, который Аннушку свою схоронил… Они все мучились, Коленька. Каждый день. Каждую ночь.

Она говорила спокойно, без надрыва, будто читала проповедь в тихой церкви. Березин слушал, и лицо его становилось все белее.

— А я помогала им, — продолжала Варвара. — Я дарила им покой. Они уходили с улыбкой, счастливые. Они видели во сне то, что хотели увидеть. Детей своих, жен, покой. И уходили без боли. Разве это не милосердие, Коля? Разве это не то, чему нас учили — облегчать страдания?

— Убийство — не милосердие! — вырвалось у Березина, голос его сорвался на крик. — Это грех! Это… это…

— Это то, что мы делали на фронте, — тихо сказала Варвара. — Помнишь, Коля? Раненые, которых нельзя спасти. Которые кричат, молят о смерти. Которым можно помочь только одним. Ты помнишь? Ты сам мне говорил, что это правильно. Что иногда лучше быстрая смерть, чем долгие муки.

— Я не говорил такого! — крикнул он. — Я говорил, что им всем нужно помогать. Но не убивать!

— Помогать… — тихо повторила Варвара. — Каждый из них просил о помощи. Не словами, может быть, но глазами, но всем своим существованием. Я видела. Я умею видеть. Я на фронте научилась. Тот, кто хочет умереть, — он не прячет этого. Он ждет. Он боится только одного — что умрет в муках. А я дарила им легкую смерть. Тихий сон. Улыбку.

Копылов шагнул вперед, лицо его было перекошено.

— Ты что ж, стерва, святой себя возомнила? — рявкнул он. — Право имела решать, кому жить, кому умирать?

Варвара посмотрела на него спокойно, без ненависти.

— Я не святая, Степан Ильич. Я просто женщина, которая видела слишком много смерти. Которая знает, что иногда смерть — это подарок. А жизнь — это каторга. Для некоторых.

Она перевела взгляд на мужа, все еще стоявшего на коленях.

— Ты не бойся, Коленька. Я все сказала. И теперь… теперь я готова ответить. Я знала, что так будет. Знала с самого начала. Но я не могла иначе. Я не могла смотреть, как они мучаются.

Березин поднял на нее глаза, красные, опухшие.

— Варя… — прошептал он. — Тебя посадят. Пожизненно. Ты понимаешь? Пожизненно! Ты никогда… никогда не выйдешь.

Она улыбнулась. И в этой улыбке, тихой, спокойной, было что-то от той самой, застывшей улыбки ее жертв.

— Выйду, — сказала она. — Когда придет время. Может быть, скоро. Я уже не молода, Коленька. Сердце пошаливает. Да и не в этом дело. Я сделала то, что должна была сделать. А остальное — не важно.

Она протянула руку, коснулась его щеки.

— Ты простишь меня? Когда-нибудь? Не сейчас, я знаю. Но потом… когда-нибудь…

Березин не ответил. Он сидел, глядя на нее, и в глазах его смешивались боль, любовь, ненависть и что-то еще, чему Иван Павлович не мог найти названия.

Копылов кашлянул, дернул головой.

— Выходите, Николай Иванович, — сказал он, и голос его смягчился. — Допрос будет потом. А сейчас… сейчас идите.

Березин поднялся, шатаясь, сделал шаг к двери, обернулся. Варвара сидела на лавке, прямая, спокойная, и смотрела на него с бесконечной, всепрощающей любовью.

— Варя, — сказал он. — Я… я не могу…

— Можешь, — перебила она. — Ты сильный, Николя. Ты справишься. А я… я буду там, где должна быть. Не горюй.

Дверь закрылась. Засов лязгнул. Березин прислонился к стене, закрыл глаза.

Иван Павлович стоял рядом, не зная, что сказать. Копылов закурил папиросу, сплюнул в темноту.

— Женщина, — сказал он с непонятной интонацией — то ли с уважением, то ли с презрением. — А вы, доктор, как думаете — она в своем уме? Или все-таки безумная?

Иван Павлович посмотрел на закрытую дверь камеры. Вспомнил ее лицо — спокойное, ясное, почти счастливое. Вспомнил ее